- Давно. Года два назад, может три, у меня записано дома в его карте. – Сказал Эдгар, махнув какому-то солдату, проходившему мимо их стола и, удостоверившись, что все вокруг заняты своими делами, перегнулся через столешницу и зашипел: – Кто просил тебя давать ему опиум (9), Господи, да еще и тройную дозу? Что ты себе думал, Джастин? Мне пришлось его откачивать теином (10), кретин! Ты хоть представляешь себе, что чуть было не произошло по твоей вине? – Внезапно, спокойствие покинуло доктора, и он закончил фразу с таким отвращением, что лицо его перекосилось и стало злым.
- Честно говоря, я вообще ни черта не понимаю, объясни нормальным английским языком! – Джастин, не намеренный терпеть подобный унизительный тон в свой адрес, быстро распалился и, с юношеской непосредственностью, добавил: - А что мне еще оставалось делать?
- Позвать меня! А вместо этого ты чуть его не угробил.
- А нахрена ты это ему прописал? – Калверли никогда не умел сдерживать порывы сердца, а выпитое горячее вино играло в его крови; то была одна из тех минут опьянения, когда все, что видишь, все, что слышишь, говорит о преследующей боли и напоминает о пережитом страхе, когда дыхание Алекса, в любой миг, могло оборваться.
- Ты что думаешь, что твои порошки помогут ему? Правда что ли? Это бред, Эдгар.
- Может быть, ты можешь помочь ему? Нет? Тогда, будь добр, не учи меня, как работать. - Из его рта вырывается, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук и Джастин резко осекся, почувствовав, эту злость, при этом сам, едва сдерживаясь от желания ударить или оскорбить его - такого рода неистовые поступки всегда бесполезны и глупы, если речь идет о друзьях, а Джастин считал Тиммонза другом, хотя и очень своеобразным, но единственным.
- Сколько там лет ты его лечишь, напомни? – возразил Калверли, чувствуя где-то внутри знакомое кипение, и этот внезапный прилив заставил его яростно выпалить: - Я думаю, что ты исчерпал свой запас средств, так что осуждать меня – ты не имеешь права.
- Feci, quod potui, faciant meliora potentes (11). – Откинувшись на спинку стула, фамильярно сказал Эдгар, взмахнув руками, будто испытав упоительное расслабление; кажется, врачу надоело спорить и он вновь обрёл привычное спокойствие и самообладание.
- Сделаю, уж будь уверен. – Джастин отодвинул опустевшую тарелку и раздраженно оглядел малый обеденный зал, где кроме прислуги, ушедшей на обеденный перерыв, было несколько десятков солдат прибывших из Луизианы: эти парни, возомнившие себя героями, без устали крутились вокруг служанок и, довольно часто, бывало, что их наглость переходила все границы. Джастина они откровенно бесили, а в силу своего идиотского, совсем не геройского поведения, они напоминали изрядно потрепанных индюков с контужеными мозгами. Эти парни превратили себя в героев нецензурных частушек и шуток, которые будут рассказывать девушки-служанки своим подругам вечером в субботу, когда отправятся в город проводить свои выходные. Калверли ухмыльнулся, наблюдая за тем, как женщина средних лет ударила тряпкой распустившегося юнца, протянувшего руки к ее черным кудрям.
- Эти дамочки могут за себя постоять, да? – Словно прочитав его мысли, сказал Эдгар, и Джастин заставил себя поверить, что между ними все порешалось и злость медленно начала уползать туда, откуда и появилась.
Несколько дней Джастин практически не виделся с Алексом, так как в гарнизоне царила поистине праздничная атмосфера, больше похожая на массовую сцену в пьесе, проходившую под аккомпанемент артиллерийского салюта. Прибывших вместе с Аланом Эллингтоном солдат было слишком много и их пришлось разместить в недостроенных казармах у реки Дорапон, и приостановить строительство железной дороги, чтобы не тревожить покой отважных сопляков, которые вернулись после полутора лет изнурительной войны в Луизиане. Калверли мечтал придушить их всех голыми руками, вырвать вместе с позвоночником чистосердечный ответ, надеясь, что хотя бы один из этих тварей скажет, что случилось с луизианским пехотным полком, где служил его брат. Несколько раз Джастин пытался выяснить это у самого капитана, но Алекс, по-прежнему, отказывался говорить на эту тему, а Тиммонз клялся всеми богами, что ничего не знает и это все больше напоминало Джастину цирк, где он мотается из угла в угол, будто цирковой зверек, над которым все посмеиваются.
Эллингтона постоянно окружала большая толпа, которая позволяла себе самые нелепые демонстрации преданности, и Алекс терпеливо слушал их льстивые речи, пока они не начинали восхвалять его дерзновенную смелость, после чего, он, обычно, быстро исчезал из поля зрения веселящейся толпы солдат и офицеров. Они воспринимали его высшим существом, и Эллингтон, следуя своей репутации, склонен был проявлять захватнические инстинкты в своих стремлениях и в убеждениях, по поводу того, чего он может достичь; он становился всё более открыто высокомерным, нездорово амбициозным, агрессивным и требовательным.
