Глядя себе под ноги, он шел по полю и слушал шуршание пожелтевшей травы. Ступал и размышлял, что слишком часто он ходил по жизни и давил то, что у него под ногами своими каблуками, а сейчас этот шепот прошлогодней листвы начинает петь ему дифирамбы и все происходящее под землей и на ее поверхности, связано невообразимым и непостижимым образом, с его жизнью. Кто-то, так же безжалостно, давит его увядающее сознание, топчется по иссохшей душе и усыхающему сердцу. Когда Джастин поднимает лист, то, словно наяву, наблюдает, как с него капает краска - капли желтой и красной охры. Он чувствует приближение своей осени не столько издерганными нервами, сдавленной грудью, не столько телом, которое содрогается от грубых ударов волн нахлынувших чувств, сколько - каким-то неестественным, особым образом. Будто бы, в его голове что-то осыпается и падает на дно души, куда-то ниже диафрагмы, гниет там и отравляет его кровь. Ему осточертело ходить по плантации и знать, что земля, которой так долго владела его семья, теперь разрезана на куски, а жизнь волочится за ним, едва поспевая за угасающим от безысходной тоски сознанием. Ему осточертело чувствовать, как беспробудно дремлет память и, боясь потревожить ее, он делал все, чтобы вновь не забыться в губительной темноте своих видений. Ему осточертело слушать, как Женевьев бубнит затертые слова сочувствия, и она была противна ему так, как никогда прежде, его бесит понимающий взгляд сестры, такой невинной в своем неведенье и такой сильной, по сравнению с его безграничной усталостью. Осточертел плач Хлои, которая, была постоянно голодна, и он, разумеется, никогда не смог бы забыть тот вечер, когда, вернувшись из Остина, он сказал родным, что они теперь остались одни, и Джеральд мертв. Джастину, невероятно, надоело ловить себя на мысли, что он, так ничего и не предпринял, чтобы остановить отца, уберечь его от собачьей смерти. Теперь же, только взбухшее серое тело, с впалыми глазницами и разбитой головой, застыло перед его глазами, перекрываясь иногда картиной того, как, прижав руки к груди, мать, босая и в одной рубашке, стояла у его постели той ночью. Губы ее беззвучно двигались, а из глаз медленно и ровно одна за другой текли большие, прозрачные слезы, и когда Джастин попытался что-то сказать ей, она лишь мотнула копной темных волос, глухо произнеся:
- Теперь ты наша последняя надежда.
Надежду, Джастин готов был похоронить на том же кладбище - Роуклайд-фрозер. Там, где, словно бродячего пса, предали земле его отца - бывшего, гордого плантатора, Джеральда Калверли. Роуклайд-фрозер – место, куда уже больше ста лет свозили проституток, бандитов и бездомных, скидывая эти «человеческие отбросы» в землю, без гробов, на которые, власти, брезгливо отмахиваясь, даже не выделяли денег. Кости, лежащие на костях, как в той яме, которая являлась Джастину в годы его офицерской службы на фронте и потом, в лагере, как предзнаменование, как угроза и предупреждение скорой смертельной опасности. Надежда, была обречена умереть, но, в самый обычный день, Меган приехала из города с очередным конвертом в руках, и Джастин прекрасно знал от кого это письмо, уже не первое, не желанное и нежданное, однако, пробудившее хмурую веру в то, что, возможно, не все еще потеряно.
Услышав голос сестры, которая крикнула через двор, что пришло письмо от Криса, Джастин кинул на землю рыболовную сеть и побежал, перепрыгивая через поваленный забор, но когда на дороге возникла лестница, он немедля проскользнул под ней и на миг дыхание оборвалось. Джастин был достаточно образован, чтобы не быть суеверным, но в голове всплыла очередная глупая примета, что это скверное предзнаменование. Крис так и не приехал, однако деньги высылал еще несколько раз, подкрепляя каждое письмо коротким очерком о своей жизни. Из его ранних писем слагалась ясная картина того, что Гейт уже давно стал правой рукой нового генерала, занявшего пост Джеффри Моргана, и что полковник командует тремя сборными армиями, входящими в его личный воинский состав.
