- Называешь меня предателем, после того как сам, два года, подставлял свою задницу Эллингтону и выдавал ему наши планы? Война уже закончилась, и нечего геройствовать тому, кто потерял остатки своей чести в постели врага.
- Может быть, не стоит открывать свой поганый рот, змее, которая годами ютилась у меня под боком, чтобы потом укусить и впустить отраву в кровь? – Развернувшись, заявил Джастин, почти уверенный, что ему это послышалось, но кровь в его венах пульсировала в унисон ударам колокола, и этот звук, расхлестывая убывающие секунды, вдруг наполнил его голову звучанием давно исчезнувшего из его жизни голоса.
Джастин слышал Алекса так отчетливо, как никогда прежде, и слова Гейта вдруг вернули его в реальность, в которой он ужасно глупил, возможно, упуская свой последний шанс на то, чтобы снова увидеть капитана, который, мог сейчас находиться где-то в столице. И Крис напомнил ему об этом, но как только бой с башни прекратился, полковник снова заговорил, подчеркнуто резко, отрывисто, словно отплевываясь:
- Ты должен быть доволен собой Джастин, ведь и твоими стараниями Юг проиграл, ты внес свой особый вклад в наше поражение. А Эллингтон, похоже, так просто забыл о тебе, что оставил на произвол судьбы и теперь ты упорно распеваешь патриотические лицемерные лозунги у себя на плантации, уповая, чтобы никто не узнал о том, что ты виновен в уничтожении Конфедерации, даже больше, чем наши командиры.
- Сколько еще грехов ты считаешь себя вправе спихнуть на меня, будучи ни чем не лучше? – Бросив на него косой взгляд, Джастин, угрожающе выпрямился, в безмерном мучительном усилии, стараясь сдержаться, чтобы не размозжить череп своего собеседника о каменный парапет набережной, хотя он всерьез начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее глумление. - Из нас двоих, один лишь я остался верен, а ты – офицер-перебежчик, никчемный трус. Боялся, что тебя осудят, что заберут земли и деньги? Ты не офицер, ты и не воин, твое командование в лесу под Вашингтоном, в день, когда я примкнул к вашему лагерю, было одним из самых ужасных промахов за всю войну! Если бы ты послушал меня, то мы бы удержали свои позиции у столицы.
- Я выиграл себе десятки лет спокойной, обеспеченной жизни в столице Штатов, а ты, если не примкнешь к победителям, лишишься всего. – Возразил Гейт, полный горделивой уверенности в своей правоте. - Твою землю отберут у тебя, Джастин, а семью выбросят на улицу, а как только Реконструкция с потрохами поглотит Юг - всем «бунтовщикам» придёт смерть от правосудия.
- И только ты настолько умен, что так легко распрощался с совестью и сбежал от трудностей. Посмотрим, сможешь ли ты сбежать от смерти. – Джастин чувствует, как трепещет в нем жизнь и вздымается его грудь.
Страх и сомнения выражаются одинаковым трепетом перед устрашающей неизвестностью, которую, ему так и не удалось прояснить, ни на миг. Этот человек утомил его, он был ужасом его ночей, тьмой, и грязью на его душе, страхом, и насмешкой его жизни. И шансом на другую жизнь, но пепел задумчивости оседал в мозгах Джастина слишком медленно, поэтому он развернулся и ускорил шаг, намереваясь вернуться в свой гостиничный номер, недалеко от порта, и все хорошо обдумать.
- Мне-то больше ничего не угрожает, в отличие от тебя. – Тихо сказал удаляющейся фигуре Кристофер, и шумная веселая набережная затопила их потоком суетливых людей, между которыми в ответ ему проскользнуло короткое:
- Отправляйся к чертям.
Джастин почти бежал и смог замедлить шаг, только, когда в левом боку пронзительно кольнуло, а порт остался далеко за спиной и уже через три минуты он увидел крышу своей гостиницы. Тяжело дыша, он добрался до, усаженного деревьями, бульвара, соединяющегося с улицей, ведущей в центр Вашингтона, которая спускалась к площади, вернее, террасе, возвышавшейся над гаванью. Джастин знал, что если идти все время прямо по этой дороге пешим шагом, то, минут через сорок, перед ним вырастет устрашающе-великое, пожирающее пространство здание Капитолия, оплетенное длинными широкими подъездными аллеями и песчаными дорожками, ведущими вглубь палисадников. Место, с которым связаны, глубоко засевшие в голове, воспоминания о едва не пролившейся крови капитана Эллингтона и хитро продуманном плане побега из столицы.
“Я обязан ему своей жизнью. Я всем ему обязан. Мне никогда не расплатиться с ним”.
