Джастин развернулся к янки и ветви хлестнули его по лицу, вырвав сдавленное ругательство. Все ещё живая тень мерещилась Джастину, в изобилии колоритных образов этого тихого, вечернего марева, незримо витая где-то поблизости, но найти своего невидимого преследователя он уже отчаялся, а потому раздраженно спросил:
- Да неужели… Чей приказ?
- Мой. – На тропинке возник Бивер верхом на блестящей, вороной лошади и, кивком поприветствовав Джастина, спрыгнул с седла, на землю, сказав янки: – Вольно, солдат. Ступай на караул. Лейтенант, вас целый день ищут. Господин Гейт, выдал распоряжение, этим утром - разыскать и привести вас к нему. – Сурово начал он, обращаясь к Джастину, но жесткие складки у его рта исчезли, все лицо обмякло, когда офицер увидел, как переменился Джастин: сгорбившись, словно старик, он опустил голову и едва слышно произнес какие-то неразборчивые слова, которые Джим мог бы принять и за молитву, и за проклятие.
- Ну что же, веди тогда. – Пожал плечами Джастин, уже, порядком уставший от долгой беготни по незнакомым улицам, за невидимым врагом.
Ему было тяжело передвигать, будто бы закованные в железные тиски, ноги, но все же, он с трудом приблизился к другу и улыбнулся.
- Опять несешь свой ночной караул, Джим? – Спросил он беззаботно, когда они вышли на широкую дорогу, ведущую к району.
Джастин наблюдал, как всадники, в голубых мундирах северных штатов, рысью пересекали улицу: приклады их карабинов касались шенкелей, их гибкие тела раскачивались в седлах, и небольшой военный багаж с запасом пуль и флягой воды скрипел и грохотал при каждом шаге их лошадей. Солдаты двигались так, как двигается кавалерийский патруль по враждебной территории, хотя здесь, на северных просторах Штатов, они были у себя дома, но служба никогда не позволила бы им расслабиться. Этот факт, немало напрягал Джастина: что еще требовалось для того, чтобы столь остро, почувствовать себя чужестранцем, упрятанным за высокими стенами тюрьмы, которую они называли домом?
Верховые, остановившись перед офицерами, спешились и быстро открыли главные ворота. Козырнув, каждый из них, с улыбкой, пожелал им доброго вечера.
- Караул? Если бы. Щенков северных дрессирую.– Хмыкнул Джим и его рот тронула ехидная улыбка, он производил впечатление бравого молодца и держался с неподдельной бойкостью. – Они, часами, валялись бы на солнышке, читая газеты, раскуривая сигареты и посылая шутовские открытки своим подружкам, если бы я их не гонял.
Джастин улыбнулся, снова почувствовав от друга характерный запах недавних возлияний: Бивер, обычно, тянул сидр целыми бутылками, удрученный, преисполненный поздних сожалений, ропща на бога и дьявола одинаково, разочаровавшись, по его словам, в людях и он, пятидесяти пяти лет от роду, уже решил затвориться и отойти от дел. Джастин, по его глазам, блестящим в ярком свете фонарей, главной улицы Флюке-Брайн грей, видел, что Джим здесь только ради него, ведь за верную службу Крис выдал ему колоссальную премию, на которую Джим выстроил, нечто среднее, между фермой и южной усадьбой, где занимался воплощением своих хозяйственных идей. Джим признался Джастину, что желанный покой не принес ему облегчения вдали от городской суеты, и вся его жизнь сводилась к тому, чтобы бросить сварливой жене какую-нибудь колкость, покуривая у камина и сплевывая в золу, а затем выбраться в город и напиться вдрызг, как и прежде. И только, моменты, когда в нем остро нуждались не только как в начальнике стражи, но еще и друге, вдыхали в него ту жизнь, к которой южанин привык и о которой грезил северными вечерами.
- Умер в тебе солдат, Джим Бивер. – Поглумился над ним Джастин, когда тот закончил бормотать о кошмаре своих последних месяцев. - Похорони его по христианским обычаям и почивай с миром.
- Твой язык – что жало, не боишься без него остаться? Как тебя Гейт терпит. Что он в тебе нашел? – Наигранно возмутился Бивер без всякой злости, не сдержав веселой улыбки, но, не заметил за суетой вечерней улицы, как спазм сдавил горло Джастина, а глаза на миг превратились в стекло, в отражении которых возникли образы далекого, разрушенного во времени Вайдеронга.
Под кожей не чувствуется больше биения жизни: она отхлынула в дальние уголки тела, изнутри прокладывая себе путь по дороге к той маленькой смерти, которая отразилась в его глазах и, мгновенно, поработила разум. Джастин, повисал всем телом на толстой веревке, своей, больной памяти, оплетенной вокруг его шеи. Дыхание прерывалось с каждым, новым воспоминанием о тех ужасных днях и повторяющихся словах Дерека Маррея, бесследно пропавшего на войне, но, словно призрак, вернувшегося с того света и он, вновь говорил, но, уже губами Джима Бивера:
