Весь его организм стал жертвой того, крайнего измождения, когда все сознательные функции почти прекращаются и движения перестают соответствовать друг другу, становясь хаотичными и рефлекторными. Джастин чувствовал себя неспособным дольше сдерживаться, бороться, действовать, каким бы то ни было, осмысленным образом. Силы ему придавал тот факт, что тело его бывшего друга, уже начинало разлагаться, находясь в одном доме с его матушкой и маленькой племянницей, и он меньше всего хотел бы, чтобы им стало известно о его преступлении. Но теперь, все было кончено, и к нему явилось осознание своей слабости, осознание неизбежности всего того, что произошло. Последние двое суток окрасились в ярко-бордовые и пурпурные тона пульсирующей агонии. Всё его существо, казалось, потряс внезапный удар, Калверли ощущал слепую потребность освободиться от всех этих, темных остатков сознания, наконец-то, вся его тоска вылилась в одну отчаянную мысль: «Пусть будет, что будет, я тоже готов встретить свою смерть».
Размышляя об этом, Джастин не замечал, как пытался дозваться его Гарри, покорно топчась позади него, пока внезапно хлестнувший в лицо холодный ветер, не вернул Калверли к действительности.
Невыносимая боль, которой он ничего уже не мог противопоставить, сдавила его грудь, когда он отошел от парапета, ступая по разбитой дороге, вдоль которой тянулись покосившиеся сараи, покрытые рассохшейся дранкой и двухэтажные, опустевшие дома, низко просевшие в сырой береговой земле. Тут и там торчали чахлые деревья, словно притаившиеся соучастники, в молчаливом ожидании. Во всей безотрадной, разрушенной улице, казалось, присутствовала угроза, витало недоброе предзнаменование, признаки обреченности. Кругом, ни птиц, ни зверей, ни насекомых и только ветер стонал, путаясь в голых сучьях мертвых деревьев, серая трава, склоняясь к земле, шептала ей страшную тайну о том, что только что произошло.
Джастин обессиленно облокотился плечом о дом и заскрежетал зубами от боли в сердце: ему казалось, что он, уже целую вечность, носит ее с собой, она сковывала его движения, словно свинец. Его мысли, угрюмо прокручивали в голове события минувших дней, когда он лишился за раз всего, что держало его среди живых. Теперь, глядя на зловещий союз мрака, безмолвия и одиночества, в нем рождается смутное ликование собственного поражения, когда больше нет сил бороться и можно сдаться, зная, что никто не осудит за малодушие. Он больше ни в чем не нуждался, кроме живой души, на замену той, что за последние двое суток — разлетелась под хмурым северным небом, угасла, оставив после себя лишь пепел страшного горя и раскаяния.
Он повернулся к Гарри и сдавленно произнес, глядя мальчику в глаза, желая разбить плотную тишину мертвецки тихой улицы:
— Теперь все закончилось.
— Да, — серьезным, ровным голосом подтвердил тот и неуверенно взял его за руку, хотя, раньше он не позволял себе никакого телесного контакта и Джастин почувствовал, что от этого жеста ему стало намного легче, и улыбнулся, когда Гарри спокойно сказал:
— Нам пора, мистер Калверли.
На следующий день Джастина разбудили федеральный маршал в компании с прокурором, которые явились в дом Гейта с закономерными вопросами: «Когда, где и с кем видели в последний раз», и несколько наводящих вопросов, на которые Джастин, отвечал довольно расплывчато, точно зная, когда промолчать, когда сказать что-то, не вполне достоверное, но правдоподобное. Он держался с редкой непринужденностью, как человек, который и так обречен на скорое возмездие, уже не страшась человеческого суда, здраво и рассудительно отвечая, поражаясь собственному хладнокровию, но, определенно, радуясь ему.
«Видимо, смерть моя близка, ведь даже кровь уже теряет свой жар и стынет».
Джастин внутренне ухмыльнулся тому, с какой дотошной старательностью, служители порядка и закона пытались вытащить из него нечто более весомое, чем то, о чем он им сообщил, с явной скукой и отрешенностью на лице, что, несомненно, выводило их из себя, но они не смели показать этого, опасаясь оскорбить уважаемого члена общества. Джастин прекрасно понимал, что громкое дело о пропаже конгрессмена — это вулкан, готовый в скором времени затопить лавой негодования весь штат, но всколыхнуть следствие могло лишь чудо.
«Глупцы. Я был на допросах в Вайдеронге, я пережил войну. Неужто, вы наивно полагаете, что я совершу ошибку и брякну хоть одно лишнее слово?» — эта мысль не просто веселила Джастина, впервые, за все время, заставив коротко рассмеяться, но и вселяла уверенность в своей безнаказанности.
Когда назойливые посетители отправились восвояси, Джастин спокойно закурил, стоя на веранде и провожая их слегка напряженным, но довольно веселым взглядом, зная, что у них на него ничего нет, и копать теперь будут под каких-нибудь бандитов, а, в итоге, убийство спишут на последнее отребье.
