Он проспал пять свинцово-медлительных часов, перед тем, как с поразительной внезапностью проснуться, вырвавшись из хоровода кошмарных сновидений, вновь почувствовав свое разбитое тело, изломанную душу, рвущуюся на куски невиданной и необычайной формы. В ушах стоял звон, подобный колокольному, глаза тут же заслезились, едва он увидел, как желтый край солнца пробивается сквозь шторы. Калверли, застонав, поднялся на ноги, вздрагивая от нахлынувшего гудения в собственной голове, после чего, осилил путь до уборной, где привел себя в порядок, наконец-то смыв с себя кровь, пот и грязь. Джастин уже неоднократно получал по своему многострадальному черепу, который сейчас раскалывался на части, чтобы понять, что его сотрясение довольно тяжелое, а на фоне недавнего, оно становится едва переносимым.
Первый спазм грянул, когда он уже открывал дверь на лестницу, Джастин быстро кинулся обратно в уборную, где его согнуло чуть ли не пополам, и он привалился плечом к дверному косяку, прижимая руки к животу и стараясь унять вспышку зеленой боли, которая, казалось, сжигает его изнутри. Это было еще хуже, чем в те, прошлые, разы, когда он был в подобном состоянии, хотя, порыскав в памяти, он признался себе, что уже больше пяти лет, не доводил себя до такого. «Кажется, я разучился пить» — подумал он, невесело усмехнувшись самому себе, но быстро скривившись вновь. Резкая боль разрывала его изнутри — буравила и разъедала внутренности. Он зажмурил глаза, его трясло мелкой дрожью, внутри все горело и содрогалось. Калверли застонал и сжал зубы, чтобы не вскрикнуть. В горле стояла горечь, покрасневшие глаза слезились, но как только все последствия ночной попойки вышли из его тела, Джастин почувствовал себя значительно лучше, устало смывая нити густой слюны с губ и подбородка.
Он неторопливо спустился вниз, позавтракал, вдруг ощутив острый голод, выпил почти целый графин с водой, мучаясь невыносимой жаждой, присел на диван в малой гостиной, не в силах больше ступить ни шагу.
Человек может любить нечеловечески яркой и сильной любовью только раз, до умопомрачения — по крайней мере, так было с Джастином. Он знал, что они с Алексом были скованны этим чувством.
Неразлучны в ночные часы, в ясные дни, и всегда, при свете огней, горящих не на земле, они склонялись на постель, которая служила им ласковым ложем, соединяла в одном объятии любовь и смерть, на поле их постоянных сражений. Джастин полюбил и осознал смысл своей жизни только после обретенного в ней счастья в лице безумного Алекса. Потеря этой истины — похоронила и его, возвращаясь только воспоминанием, замкнутая в саркофаге его памяти. Это мир недосказанного, царство призрачных теней, того, что чувствуется, но не поддается выражению.
Он с силой сжал ладонями виски, словно бы стремясь загнать боль и несвязные обрывки мыслей обратно в темные недра больной головы, отмечая, с отрешенной тревогой, что начал подолгу замирать, окаменев, не в силах шелохнуться, пока вдруг не вспоминал о движении, и о собственном физическом существовании. На окружающую жизнь, протекающую в доме, он смотрел пристально-неподвижным взглядом, словно бы застревая на несколько мучительно долгих секунд, где-то, между пространствами, теряя мысль и ощущение своего тела.
Опомнился Джастин оттого, что хлопнула дверь, и, подняв глаза, он увидел, как в комнату зашла мать, окликнув его. Джастин неохотно, с усилием повернул голову на ее голос. Было ли причиной тому, только лихорадочность его воображения, или стелющийся по комнате свет так давал о себе знать, но серая ткань ее платья, ниспадая складками, так облекала ее фигуру, что ее очертания представлялись Джастину неуловимыми, колышущимися, ненастоящими. К своему большому изумлению он так и не понял, видит ли он действительно перед собой Шерри или это, такая, извращенная реакция его ущемленного сознания на все, что ему пришлось пережить за последнее время. Теперь, он вообще, с трудом воспринимал потускневший мир, чувствуя себя разбитым, холодным, задеревеневшим, словно бы в землю слег не его возлюбленный и самый родной человек, а он сам.
— Сынок, приходили начальник полиции и два представителя конгресса. Они спрашивали про Криса, говорят, его нигде не могут найти… Ты знаешь что-нибудь об этом?
Джастин, все еще застывший на диване неподвижным изваянием, не моргая, смотрел на непонятную, плохо различимую фигуру женщины, но из разоренного чертога его разума, всплыло понимание того, что мать с ним говорит и это не навязчивая галлюцинация, как ему поначалу представилось. Все его умственные способности, и в особенности память, отказывались ему служить должным образом, ведь он едва смог собрать воедино слова, чтобы ответить, словно бы, не припоминая человеческую речь и родной английский язык.
— Позже поговорим, — прошептал он одними губами, чувствуя, что голос его не слушается и медленно поднял руку к горлу, прикоснувшись к недавно оставленным следам от удавки.
