Джастина часто навещало ощущение удушья, тревога снедала его и, прежде всего, то ужасное состояние, в котором пребывают старики, когда чувства бодрствуют и живут, а силы разума забываются сном. Лишь отупение чувств помогло ему сохранить здравыми, память и рассудок. Глупый мозг продолжал бороться, отсекая больные куски его многострадального разума, все глубже погружая его в дымку безразличия и безвременья. Джастин не ведал где он, и звезды его судьбы исчезли с небес, и над землей сомкнулся мрак, и жители ее скользили мимо него, как неясные тени, и среди них всех он видел только Алекса. Слишком ясно он теперь видел, сколь мелки, изменчивы и бессмысленны все человеческие надежды и сколь ничтожны и пусты порождающие их импульсы, несовместимые с тем, что творилось в его душе, охваченной атараксией (41).
Провожая его, Джим видел вместо, некогда веселого и отважного парня, неожиданно и сильно исхудавшего мужчину. Его кожа местами становится серой, глаза проваливаются, утопая в обрамлении синяков, округляются и жутко поблескивают, лоб покрывается сетью морщин, шрам отчетливее выделяется на бледной коже лица, а руки дрожат и подергиваются, как напоминание о том, что его война навсегда останется с ним. Бой, внутри его разбитого существа не утихнет, и будет вечно сотрясать его оглушающими вспышками страха и огненными всполохами старой боли утраты. Теперь он остался один.
Джастин, недолго думая, решил забрать с собой в Техас верного рыжего друга — Роужа. Он не желал оставаться в полном одиночестве в разрушенных родных краях, понимая, что так — он долго не протянет, но он должен был влачить свое бремя, бездумное существование, просто из невозможности прервать это глупое представление.
— Береги себя, сынок. — Еще раз оглядев его, напутствовал Джим, крепко обняв друга на прощание. — Я буду ждать тебя погостить. Не думай, что так легко отделаешься от меня.
— Лучше ты приезжай ко мне. Адрес знаешь. — Ответил ему Джастин, сосредоточенно наблюдая за тем, как прибывает на станцию очередной паровоз. — Всегда буду рад тебе.
41. Атараксия — «невозмутимость, хладнокровие, спокойствие») — душевное спокойствие, невозмутимость, безмятежность. В стоицизме атараксия часто близка апатии (отрешение от всех страстей, освобождение от чувства страха и проблем окружающей действительности). В психологии — состояние полного отсутствия страха (как правило после пережитого эмоционального стресса).
3 июня 1866
После того, как прошлым вечером, Джим проводил Джастина домой, он полностью ушел в работу, чтобы побыстрее собраться с мыслями, которые полностью занимал облик измученного Джастина, не давая ему покоя, разбивая и кроша его офицерское спокойствие.
Окружная тюрьма Литл-билл, где содержались все заключенные бандиты, была переполнена. Вся внутренность тюрьмы походила на склеп: десятки наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, и все больше они походили на ряд гробов, поставленных стоймя. Джим, быстрым шагом, пересекал мрачные длинные коридоры, мимо камер смертников с их, ожидающими конца, обитателями, держа в руках папку с официальными бумагами и специальным указом губернатора о применении высшей меры наказания, для всех участников конфликта.
Уныло перелистывая страницы, Джим бегло читал фамилии уже не существующих людей, казненных вчера, в первой группе осужденных, и просматривал личные дела заключенных, краткое содержание обвинения, пометку, сознался ли арестованный, дату исполнения приговора. На такой должности, вплотную сталкиваешься со всей грязной работой и Бивер, при всем своем диком желании, не мог отказаться от этой проверки, потому что ему было приказано осуществить в этой тюрьме контроль за исполнением распоряжений центральной власти.
Адъютант шел рядом, рассматривал свои ногти, изредка комментируя отчет. Джим оторвал глаза от документов, глянув в грязное, треснувшее окошко, где на заднем дворе тюрьмы группа людей, со стриженными наголо головами, усердно работала лопатами. Некоторые стягивали тела с телеги, другие тащили трупы по траве, скидывая их в глубокие рвы. Старое городское кладбище уже было переполнено, поэтому, оставшихся заключенных решили предать земле в общих ямах, на небольшом тюремном погосте.
Все это, вызывало у Джима нестерпимое, гнетущее чувство отвращения и усталости.
— Как видите, лейтенант Бивер, вчера мы казнили больше четырех десятков человек. — Говорил адъютант, когда они остановились у последней камеры. — В этой группе, семнадцать заключенных. Через час мы и с ними разберемся. Они последние.
Джим коротко кивнул, чувствуя удушливый запах нечистот и сырости, идущий из камеры.
