Рутенберг посмотрел на приятеля. Ему не хотелось спорить с Давидом. Но тогда ему нечего здесь делать. Его представления о том, как руководить ишувом в тяжёлом положении, в котором он оказался, не соответствовали тем, которые были до его назначения. Он поднялся и тихо произнёс:
— Если руководство не ответит на моё требование сократить количество своих членов, и не передаст в мои руки право назначить небольшой исполнительный орган в соответствии с моим единоличным решением, я уволюсь из руководства. Я уйду с должности, которую сам возложил на себя. Через три дня я намерен покинуть страну. Поэтому готов сегодня же подать на увольнение, так как сознаю, что моё присоединение к национальному комитету стало источником споров и трений между его членами.
В зале заседаний повисло тягостное молчание. Люди перешёптывались между собой, никто не осмеливался высказать своё несогласие. Наконец, слово взял Ицхак Бен-Цви.
— Пинхас, ты не можешь не видеть, что твоё заявление нас, мягко говоря, удивило. Я предлагаю членам Исполкома собраться завтра и принять решение.
Большинство его поддержало. Согласился с ним и Рутенберг. На следующий день в его отсутствие состоялось заседание исполкома. Выступили Бен-Цви, Островский, Ремез, Бутковский, Миухас, Елин, Дизенгоф и Кальвориский. Все посчитали требования президента чрезмерными. Но все вынуждены были признать, что Национальному комитету будет нанесён сильный удар, если из него уйдёт Рутенберг. Елин предложил ответить на ультиматум положительно и уполномочить его создать сокращённый исполнительный орган.
О решении Исполкома Рутенберг узнал в тот же день. Он уже сделал свой выбор и завтра назовёт тех, с кем желает работать. Поездку в Лондон ему придётся отложить на месяц-полтора — слишком много дел, которыми нужно заняться. Да и комиссия Шоу, прибывшая из Британии расследовать недавние кровавые события в Палестине, пригласила его на беседу. И он скажет ей своё мнение и не побоится заявить, что мандатное правительство проявило слабость и бездействовало, когда следовало восстановить в стране порядок и власть закона.
Рутенберг мог быть доволен. Национальный комитет принял его условия, поле для деятельности, которую он планировал, распростёрлось перед ним всей своей ширью. Но напряжение последнего времени вызывало у Рутенберга физическую и душевную усталость. Ему скоро пятьдесят один год, здоровье его расшатано, тягостное отчаяние поселилось в его сердце. В особенно тяжёлые дни он брал чистый лист бумаги и писал письмо подполковнику сэру Джорджу Стюарту Саймсу. До того, как покинуть страну в 1928 году и отправиться в Аден, он был верховным секретарём правительства Эрец-Исраэль. Рутенберг вошёл с ним в тесный контакт по работе и между ними возникли близкие отношения. Только ему он открывал своё сердце, мысли и тайны, которые скрывал от общества и своих приятелей и друзей. Он писал ему о своём «трудном народе», чьим сыном являлся, и жаловался, что «с правительством могу найти какой-то общий язык, а с друзьями евреями… Искушение возложить управление всеми вопросами в одни руки не даст покоя. До нынешнего времени я получил большой опыт, и знаю хорошо, какую прекрасную работу удаётся совершить в этой маленькой стране. Но нездоровье и множество других неприятных проблем, скопившихся на моём пути, тормозят её выполнение. Я несчастлив и чувствую себя очень плохо».
В один из дней конца октября в его кабинете раздался телефонный звонок. Рутенберг поднял трубку и сразу узнал голос друга, доктора Магнеса, президента Еврейского университета.
— Пинхас, у меня есть проект, который хотел бы с тобой обсудить. У тебя не найдётся несколько свободных минут?
— Для тебя, Иехуда, я всегда выкрою время.
— Так я к тебе сегодня вечером заскочу.
— Приходи часов в семь, поедим и всё обсудим, — произнёс Пинхас и положил трубку.
С Магнесом он познакомился и подружился ещё в Нью-Йорке. Раввин, представитель консервативного иудаизма, он был основателем и главой Объединённой еврейской общины города и известным сионистским деятелем. С ним Пинхас сотрудничал при создании Американского еврейского конгресса. А репатриировавшись в Эрец-Исраэль, Магнес стал сторонником еврейско-арабского сотрудничества.
Домработница Батья приготовила ужин и накрыла на стол. Рутенберг её отпустил и стал просматривать газеты. Иехуда Лейб появился в начале восьмого.
— Сейчас, Пинхас, на улице темно и боязно. Лучше бы пошёл дождь. Бандиты в такую погоду сидят по домам.
— Если пожелаешь, можешь переночевать у меня, — сказал Рутенберг, желая его успокоить.
— Всё будет хорошо, Пинхас. Ты же знаешь мою благоверную. Она сойдёт с ума.
— Ладно. Ну что у тебя?
Магнес достал из портфеля папку с бумагами и положил её на стол.
— Это черновик моего предложения. Оно касается реформы конституции Эрец-Исраэль. В её центре учреждение парламента. Главное в моей инициативе — упорядочение отношений между евреями и арабами.
— Это серьёзный и объёмистый материал, Иехуда, — произнёс Рутенберг, перекладывая листы в папке.
