У Рутенберга, наконец, появились деньги, обладание которыми подняло его на уровень преуспевающего буржуа. Его проект признал весь цивилизованный мир, и это сулило в будущем большие прибыли. Будь он итальянцем, немцем или французом, он продолжал бы двигаться в том же направлении, не испытывая никаких нравственных мук и сомнений. Но слова финансового директора южноамериканской компании Натана Левита вызвали сомнения, не дававшие ему покоя. Он понимал, что Натан прав и сознавал необходимость включиться в какое-то национальное еврейское дело. Он вернулся в еврейство, что было для него серьёзным шагом, но преодолеть препятствие, которое было в нём самом, удалось не сразу. Революционное прошлое, сформировавшее его сознание, слишком долго и настойчиво препятствовало ему разрушить плотину, которую он возвёл в себе.
Тогда, пятнадцать лет назад, став на путь революционной борьбы, он ощущал себя родившимся в России русским. Он учился в русской гимназии, друзья его были русские, язык русский, русским был его народ, его литература. И хоть его отец истинно верующий, уважаемый роменской общиной, а мать — дочь кременчугского раввина, он по духу своему русский. И пусть в паспорте написано «иудей», он был сыном своей родины — России. Теперь, находясь в прекрасной Италии и всматриваясь в свою прошлую жизнь, он видел, что тогда сознание социальной несправедливости и угнетение народа подтолкнули его к протесту и революционной борьбе и свели с людьми, оказавшими влияние на его мировоззрение. Он искренне и горячо верил в наивную утопию бесклассового и наднационального «человечьего общежитья» и это было духовной основой его космополитизма. Уже были написаны книги «Еврейское государство» Теодора Герцля и «Автоэмансипация» Льва Пинскера, ставшие фундаментом теории сионизма. Но он, как и его друзья-революционеры, относился к нему, как к утопии, «эскапизму», бегству от решения реальных социальных проблем. Он считал, что социализм сотрёт все национальные различия и человек почувствует себя свободным также от условностей происхождения.
Оказавшись в эмиграции, он остро ощутил своё личное поражение и разочарование в русской революции и в тех, чьими руками она готовилась и совершалась. Святость революционных идеалов оказалась цинично растоптанной и преданной Азефом, Гапоном и подобными им людьми. Но пустота, возникшая в душе, требовала заполнения. Он искал новую точку опоры, твёрдую почву, на которой можно строить будущее. Рутенберг впервые задумался над тем, почему еврейский народ страдает так глубоко и так незаслуженно. Ведь заслуги евреев перед человеческой цивилизацией так многочисленны и так значительны, что они, казалось бы, заслужили в семье народов иную участь. Теперь, освободившись от дурмана идеи безнационального общества, он приходит к осознанию простой мысли о том, что еврейская нация, как и всякая другая, имеет право на существование. «Значит, — думал он, — сионисты правы, и нужно строить своё государство. А мне предстоит изжить свою судьбу как судьбу именно еврейскую, и избежать этого невозможно».
Пинхас вернулся к еврейству, получив положенные по Галахе тридцать девять ударов бичом на пороге флорентийской синагоги. На спине его остались рубцы, но этого было недостаточно. Приняв сейчас новый для него психологический статус, он должен освободиться от православности, которую ему пришлось принять для союза с любимой тогда женщиной. Ольга Николаевна никогда не могла оценить величину той жертвы отказа от своей еврейской сути, на которую он пошёл. Подпольная жизнь революционера лишала его детей отцовского тепла, безденежье первых лет эмиграции, когда заботы о хлебе насущном легли на плечи жены, отсутствие мужчины в доме — всё это не могло не повлиять на их отношения. Но теперь, когда он осознал себя евреем, семейная их несовместимость стала очевидной. Принятое прежде решение его о разводе было твёрдым и бесповоротным, и в Милане, в ответ на письмо Ольги, он снова написал ей, чтобы дать понять, что их брак более несостоятелен и невозможен:
«Дорогой друг.
Буду рад, если, между нами, хотя бы теперь, установятся ясные, простые отношения, без ненужных подозрений, с доверием и уважением, которые каждый из нас заслуживает.
Тяжелая жизненная школа не могла не научить тебя относиться спокойно и серьезно к серьезному в жизни. Отбрось „политику“. Подумай над тем, что писал и пишу тебе. Стоит того.
Не я к тебе, а ты ко мне относишься враждебно, хоть и бессознательно, может быть; это злоба за незаслуженную тяжелую долю, доставшуюся тебе благодаря мне, злоба органически существующая, понятная, проявившаяся в слишком ощутительной форме, к сожалению, затуманенная подсказанной тебе расовой неприязнью.
