Не мне, конечно, допускающему возможность насилия в жизни, допустившему самое страшное из насилий, жаловаться на тебя. И не жалуюсь. Но ты не можешь не понимать, не чувствовать, что после проделанной тобою надо мной операции между нами легла пропасть. Что хорошими, какими бы то ни было, мужем и женой мы быть не можем. Ты очень хорошая женщина, но я тебя не люблю. Ты мать моих детей; у нас, поэтому, огромные личной важности и ответственности интересы; но человек ты мне стала чужой; душевно к тебе не подойду, не доверюсь; не могу. Никаких обязанностей к тебе как жене не имею. И если бы встретил женщину, которая могла бы стать мне близким человеком, товарищем, несомненно, женился бы. И прятаться этим мне нет оснований. Несчастие мое в том, что такой женщины у меня нет, а искать не умею. И на этом, может быть, погибну. Ибо жить один не могу — ни физиологически, ни душевно.
Теперь ты понимаешь, что в том, что писал тебе, не было „политики“. Писал, думая, и теперь думаю, что у тебя есть близкий душевно человек, который дает тебе жизнь много счастливее, чем я, жизнь, для которой ты и поехала в Петербург. Со мной в будущем у тебя никакой личной жизни быть не может; никаких обязательств ко мне как к мужу у тебя быть не может.
С судом так называемого общества в данном случае считаться не приходится, да тебя-то никто и не осудит. А дети, если из них вырастут люди, а не выродки, осудить не смогут ни тебя, ни меня…»
Супружескую измену он не скрывал, и тем дал и ей свободу выбора, которую она заслужила. Другое дело дети — от материальной заботы о них он не отказывался. Более того, он даже хотел, чтобы Ольга Николаевна приехала к нему в Италию с детьми. Но поездка не состоялась: она заболела чахоткой и её экстренно отправили на Кавказ.
Стремясь как можно быстрей вернуть еврейское вероисповедование и оформить развод, он послал письмо Борису Савинкову в Париж, в котором просил рекомендовать ему адвоката. Савинков ответил и предложил знаменитого юриста Грузенберга, с которым Рутенберг был когда-то знаком. Много лет назад тот дважды помог Ольге Николаевне — «нарушительнице» общественного спокойствия. Блестящий адвокат, он был знаменит, как защитник писателей, общественных и политических деятелей: Максима Горького, Короленко, Корнея Чуковского, Милюкова и Троцкого и многих других. Оскар Осипович слыл и «Еврейским защитником». Он был одним из адвокатов Менделя Бейлиса, обвинявшегося в ритуальном убийстве мальчика Андрея Ющинского в Киеве. Среди других громких его дел было обвинение евреев Орши в нападении на христиан, судебные разбирательства после погромов в Кишинёве и Минске.
Вскоре представился счастливый случай. Просматривая однажды курлист, в котором по давно заведённому обыкновению публиковался список прибывающих в Италию на отдых и лечение известных людей, он нашёл в нём фамилию Грузенберга. Тот уединённо пребывал на острове Лидо, перекрывающем выход из Венецианской лагуны в Адриатическое море. Рутенберг сразу ему позвонил, и они договорились о встрече. Пинхас в Венеции прежде был только один раз, и на Лидо не заезжал. Добравшись из Милана на поезде, он сел на катер, который шёл к острову по Большому каналу. Вновь, как и несколько лет назад, город поразил его непревзойдённой сказочной красотой своих дворцов. Свежий ветер ласково касался его лица, трепал вьющиеся тёмные волосы, охлаждая широкий благородный лоб.
Грузенберга он узнал издалека. Высокий мужчина с широким чистым лицом и хорошо уложенной шевелюрой, усами и довольно пышной бородкой сидел в кресле в фойе гостиницы, сверкая стёклами элегантных овальных очков. Увидев Рутенберга, он поднялся и пожал протянутую руку.
— Здравствуйте, Пинхас Моисеевич. Честно говоря, я ожидал, что здесь, в стороне от дорог, по которым катятся волны эмиграции, мне удастся скрыться от наших людей и забот и отдохнуть.
— Я слышал, Оскар Осипович, вы выиграли дело Бейлиса.
— Не я один, ещё и Маклаков, Зарудный и Григорович-Барский. Тот процесс был настоящей судебной Цусимой. Протестовали лучшие люди России и интеллектуальная элита Европы. Но этого было мало. Потребовалась серьёзная аргументация, что ритуальное убийство у евреев невозможно. Копнули глубоко и мощно в Тору и Талмуд. Академики-гебраисты Коковцев и Троицкий, профессор Тихомиров и московский раввин Яков Мазе доказали, что в еврейской религии содержится принципиальный запрет употребления крови в пищу.
— Есть в России порядочные люди, Оскар Осипович.
— Конечно, есть. Первая попытка кровавого навета случилась в Вильно на границе веков. Помните дело Блондеса?
— Весьма смутно.
— Давид Блондес вначале был обвинён в попытке ритуального убийства католички, но на кассационном суде я добился его оправдания. Так что у меня уже был опыт в таких делах. Но Вы, Пинхас Моисеевич, я думаю, приехали не дело Бейлиса обсуждать.
— Верно. Я, Оскар Осипович, очень нуждаюсь в Вашей помощи.
— Я Вас внимательно слушаю.
