Ужаснее ничего видеть Диве не доводилось – сидит старуха у костра, на коленях у нее кожа человеческая, в руке жменя соломы. Поет и знай себе набивает чучело да задорно поет, от души.
– Помоги нам Бог… – прошептала Дива.
А напоследок остался уголь – бабка положила его в пустые глазницы Орла и отодвинула чучело от себя. Потянулась, похрустела костями и за Блаженного принялась.
«Отец наш Небесный, дай мне сил, дай мне воли…»
Никогда Дива не молилась, никогда не верила, а теперь смотрела на то, что несколько часов назад человеком было, и не видела иного пути, не знает, что еще спасти ее может. До чего же страшная смерть! Хорошо, что умерли они во сне и не знают, что с ними стало.
Чучела бабка у костра оставила, заботливо плащами прикрыла, затем утащила свои мешки, а когда вернулась, нависла над Дивой, пристально в ее лицо уставилась.
– Малечина-калечина, сколько часов до вечера?
– Один, – прошептала Дива, – два, три…
С каждым счетом вокруг все темнее становилось, мрак ночной со всех сторон наползал. Ну и пусть, ну и ладно, во сне умереть не так страшно. Не так… Страшно…
– Потерпи, потерпи, дружочек. – Она погладила мальчишку по взмокшей спине.
Лошадь под седлом изошла мылом, но если они остановятся, то потеряют парня, ей-богу, потеряют.
Путь неблизкий, во весь опор гнали, пока солнце не зашло, но потом пришлось замедлиться. В ближайшем поселении не смогли остаться – слишком близко, головорезы Дивы нашли бы их еще до заката.
– Нужно остановиться! – выкрикнул Ждан. – Лошади сдохнут – вообще никуда не доберемся!
– Давай!
Надо, значит, надо, прав муж, лошади у них добрые, но не бессмертные. Беда в том, что и мальчишка не двужильный.
Они спешились, ушли подальше от дороги; пока Ждан следы заметал, она навес соорудила из веток, плащ запасной на него накинула и Красимира под него положила. Костер развела, попробовала покормить мальчишку, но тот оттолкнул ее руку и скривился.
– Тебе силы нужны.
– Зачем? – шепотом спросил он. – Закончилась жизнь моя.
– Если есть не будешь, точно закончится. – Радомила усадила его и насильно запихала в рот кусок мяса. – Жуй, сплюнешь – по роже размажу.
Он почему-то захихикал, послушно прожевал и сказал:
– Мать моя так же говорила. Однажды все-таки надела миску со щами на голову.
– А не надо за столом выделываться. – Радомила ворчала для виду, чтобы мальчишка не расслаблялся. – Как случилось это? Расскажи мне.
– Не стану.
– Наказали? Что ты сделал, чтобы такое заслужить?
– Я нехороший человек, – вдруг сказал Красимир. – Не такой, каким кажусь тебе. Рассказывать стану, сразу поймешь, что зря собой рисковала.
– Давай попробуем, а там поглядим.
И ее сын мог попасть в такую переделку. Сейчас ему, конечно, гораздо больше лет, чем этому желторотику, если он выжил, конечно.
– Мы убивали. – Крас горько усмехнулся. – И грабили. Над нечистью издевались, да и не только над ней.
– Ближе к делу.
– Колдушку поймали, вели на костер. Дива добро дала на то, чтобы мы с мужиками, ну… – Он замялся.
– Насиловали девку, – мрачно закончила Радомила.
– До этого я с ней был. С Дивой. Приревновала она, заставила ведьму проклясть меня. Сожгли ее, поехали в деревню, смотрю – что-то неладное творится в штанах, поглядел, а там…
Крас махнул рукой и отвернулся. В его глазах заблестели слезы; казалось, он жалел о содеянном. Радомила вздохнула: они с мужем никогда не позволяли себе лишней жестокости, ведьму надо было убить, но издеваться перед этим – скотство настоящее.
– Думал, обойдется, но знахарка сказала, что сделать нельзя ничего, если заговоренный предмет не найдем.
– И верно сказала, – нехотя подтвердила Радомила.
– Но теперь-то мне что делать? – Красимир посмотрел на нее. – Что я теперь такое?
– Так ты думаешь, что мужиком тебя хрен делал? Нет, дружочек, поступки должны быть мужские, человеческие, а что там у тебя в штанах – дело десятое.
– Теперь там нет почти ничего. Что со мной будет, представляешь? – Он подался вперед и тут же закашлялся. – Не мужик, не баба, да меня каждый лоб унижать будет, насмехаться…
– А ты попробуй язык за зубами держать. – Радомила пожала плечами. – Необязательно всем свою промежность показывать.
Она достала из сумки склянку с настойкой и протянула Красимиру. Тот недоверчиво уставился на нее.
– От кашля, – пояснила она. – Кто дежурить первым будет?
– Я не устал. – Муж присел на корточки и достал из сумки мясо. – Поешь и отдыхай, разбужу позже.
Легла Радомила с тяжелым сердцем, долго глаз со спящего мальчишки не сводила. Вроде лицом мил, но как же вышло, что из него такая гниль выросла? Кто виноват в этом – родители или Дива с ее головорезами? А кем стал их сын?
Она перевела взгляд на мужа, тот сидел на пне, доедал мясо, что-то напевал. Красив он был в юности, ах, как он был красив! До сих пор собой хорош, хоть и полвека скоро отмечать будет. Волосы уже не темные, серебристые пряди в хвосте появились, виски тоже седина украшает, но глаза порой как вспыхнут, как засияют, и ему снова двадцать лет. Любовь дело такое – сколько бы лет ни прошло, в глазах любящего только красота отражается.
