А Москва тихо искрилась на солнце своими бесчисленными главами. Мрачные стены Кремля, причудливо изогнутые и кольцом охватывающие какую-то таинственную, как Наполеону казалось, святыню; холмообразные, волнистые линии невиданных темных и цветных крыш; зелень, как бы проросшая сквозь вековые здания московитов; невиданные и причудливые для европейца формы построек, и - что всего поразительнее - церкви, церкви без конца!.. И все это - этот город великой, пустынной страны, это гнездо и сердцевина жизни многочисленного, захватившего полмира народа - все это у его ног...
Город казался тихо спящим, как всякий город издали. Только южные и восточные окраины, казалось, дымились. Наполеон догадался, что это - пыль от удаляющихся войск побежденной им страны. Никогда во всю свою кровавую жизнь, ни в палимой солнцем Сирии, ни под мрачными пирамидами, он не испытывал такого трепета восторга и какой-то неуловимой боязни - боязни не в меру громадного, подавляющего своим величием торжества, - какой испытывал в эту торжественную и суровую минуту, в виду, как ему казалось, поверженного в прах и униженного священного города московитов. И, как всегда это бывает в минуты раздумья, тревожная, хотя торжествующая мысль перенесла его за десятки лет назад, в то золотое время, когда он еще был юношей и перед ним расстилалась таинственная, светлая панорама жизни... Ничего подобного он и представить себе не мог, что видел он теперь и что бесконечной лентой, перевитой кровавыми битвами, небывалыми победами и небывалым торжеством, тянулось позади него...
Он подал знак - и грянула вестовая пушка. Войска точно дрогнули: и они слишком долго ждали этого торжественного момента.
Как боры великие, с отдельно высившимися величественными дубами, сорвавшись со своих основ, двинулись войска к городу, потрясая воздух криками: "vive l'empe-геиг!" От скока кавалерии застонала земля. Пехота бежала с ревом, как на приступ. Знамена и значки трепались в воздухе, как крылатые змеи. Артиллерия, скакавшая что было мочи у лошадей и немолчно громыхавшая всеми своими тяжелыми металлическими частями, довершала эту адскую музыку, мелодичнее которой не было для этого кровавого человека, снова принявшего неподвижно-сфинксовый образ. Солнце померкло от пыли, поднятой сотнями тысяч ног, копыт и колес.
У Дорогомиловской заставы Наполеон осадил своего коня. Он огляделся кругом и чего-то ждал. Впереди, на пыльных улицах города, сколько ни окидывал глаз, нэ виднелось ни души. Город казался вымершим. Окна домов были закрыты ставнями, а в кое-где открытых не виднелось ни одного лица. По улицам бродили только куры, да изредка на дворе выла собака.
По лицу Наполеона пробежала тень нетерпения. Он ждал депутацию от покорного города, ждал "бояр" - "les boyards" - с золотыми ключами на блюде; но бояре не являлись - и он начинал сердиться.
Он долго ждал, слишком долго для такой решительной минуты. А "бояр" все не было... Свита начинала чувствовать неловкость положения... Становилось - этого француз никогда не может простить, - становилось смешно!
Из Москвы успели воротиться некоторые маршалы, уже проникшие туда с другими частями войск, и, робко подъехав к императору, о чем-то тихо ему докладывали...
- Moscou deserte! - с изумлением откинулся ои на седле. - Quel evenement invraisemblable! И faut у penetrer... Allez et amenez moi les boyards! [Москва пуста! Это непостижимо! Необходимо проникнуть туда... Идите и приведите мне бояр! (Фр.)]
Опять поскакали маршалы по пустым улицам, а он все ждет... Бледное лицо его начинает перекашивать судорога. Зубы стиснуты. Глаза словно застыли... Наполеон дожидается... Он, который раздавил Европу, как ореховую скорлупу, принужден ждать, словно проситель в передней у вельможи... И он разом почувствовал стыд, да такой жгучий стыд, какого он никогда в жизни не испытывал - и он почувствовал также, что первый раз в жизни покраснел; покраснел до корней волос... В тот же момент в душе его шевельнулась адская, пожирающая злоба...
Воротились маршалы и вместо бояр привели наскоро нахватанную кучку французов, испокон века живших ъ "Моску", - парикмахеров, портных, парфюмеров... Как самый представительный на вид, впереди всех выступал иосье Коко, завитой и раздушенный...
Наполеон глянул на них, резко отвернулся, не удостоив их словом, ни кивком головы, и поехал в город, остро чувствуя, что он вступает в покинутый город, как... как воришка в пустой дом...
О! он этого никогда не простит варварам московитам!
15
Через день после отступления от Москвы русские вой-ка расположились на кочевку. Пехота была сильно утомлена усиленными переходами и потому требовала отдыха.
Кавалерия прикрывала тыл армии и также сделала привал.
