Все с удивлением смотрели на этих храбрых и веселых россов, когда кругом все или плакало, или терзалось горем и отчаянием - молча. А гарнизонные продолжали наяривать, хотя и их лица были мрачны и бледны. Кругом слышался ропот: "Кто радуется нашему несчастию?"
В это время во весь опор подскакал Милорадович, весь красный, взбешенный и прямо обратился к генералу Брозину:
- Кто приказал вам идти с музыкой? - закричал он на всю площадь,
Брозин остановился и, увидав старшего генерала, ловко отдал ему честь.
- Если гарнизон при сдаче крепости получает позволение выступить свободно, то выходит с музыкою, - вежливо, но гордо отвечал он как по писаному.
- Кто вам это сказал, милостивый государь! - с запальчивостью снова крикнул Милорадович.
- Так сказано в регламенте Петра Великого, - был ответ, по-прежнему гордый и спокойный, как бы озадачивающий противника.
- Да разве есть в регламенте что-либо о сдаче Москвы! - с яростию уже и бешенством закричал Милорадович. - Прикажите замолчать вашей музыке!
Музыка смолкла. Ее сменила другая музыка, более соответствующая обстоятельствам: Москва узнала, что те, на кого она возлагала все свои надежды, оставляют ее на произвол судьбы, - войска не останавливались в городе, чтобы защищать его, а уходили неведомо куда. Начался такой вопль, повсюду слышалось такое отчаяние, такой ужас написан был на лицах несчастных москвичей, что у солдат и офицеров, видимо, кровью обливалось сердце, и они готовы были, казалось, остаться в Москве, чтобы победить или умереть, лишь бы не видеть этих растерявшихся и обезумевших лиц, не слышать этих воплей. При неожиданном известии о сдаче Москвы произошло то, что происходит разом, особенно ночью, когда вдруг послышатся отчаянные возгласы: "Горим! батющ-ки, горим! спасайся, кто может!" Тут растерянность, неожиданность и страх доводят людей до безумия. Сначала все стоят ошеломленные, как бы не понимая, в чем дело, а потом с воплем и отчаянием все бросаются - кто спасать деньги и вместо шкатулки с деньгами схватывает шапку и ищет ее же, кто укладывать серебро и дорогую посуду - и бьет ее вдребезги, кто выносит заспавшихся детей, и вместо детей уносит собачонку, кто выбрасывает на мостовую с четвертого этажа зеркала, фарфор... То же было и с москвичами: один искал спасти то, что у него было самого дорогого и ценного, и не мог вспомнить, что именно у него самое ценное, и метался как безумный; другой плакал, отдавая последний поклон дому, в котором родился, и не знал, где будет ночевать эту ночь; кто вел за рога корову, которая упиралась и испуганно ревела; из кабаков неслись неистовые крики, и - ни одной песни; из других выходили такие личности, которым уже ничто не было страшно - и кому-то грозили.
Когда гусары и уланы проезжали мимо лавок с панским товаром и галантереею, Дурову поразило то, что она увидела. Из лавок выбегали купцы и со слезами зазывали к себе солдат: "Берите, родимые, наше добро, берите, что кому нужно! Готовили деткам - не привел Бог: так пускай не достается злодеям". Один седой, благообразный старик хватал Дурову за стремена, приговаривая: "Батюшка, родной! - бери все, что в моей лавке есть дорогого - только бы ворогам не доставалось..." Дурова отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые падали на малиновые отвороты ее сюртука... Бурцев ехал красный, сильно выпивший и неистово ругался, то и дело повторяя: "Это черт знает, что такое!"
Не доезжая до Яузского моста, Дурова увидела, что из одного глухого переулка, сопровождаемый только Ко-новшщыным, выезжал Кутузов. Он велел провезти себя через Москву так, чтобы его никто не видал, и потому они принуждены были пробираться глухими улицами. Да и сам старик, казалось, ничего вокруг себя не видал и ни на что не смотрел. Глаза его сосредоточенно уставились в гриву коня, и Дурова заметила, что по обвисшим щекам старика текли слезы.
Так покинута была русскими Москва - в первый и единственный раз со времени ее основания...
А в этот самый момент, когда Кутузов пробирался по Яузскому мосту и утирал следы слез, чтобы их никто не заметил, Наполеон, окруженный штабом, въехал на Поклонную гору и как вкопанный, пораженный невиданным, волшебным зрелищем, которое представилось его глазам, казалось, прикипел на седле, тогда как сфинксовые, немигающие глаза его в первый раз забегали, как глаза ребенка перед игрушечной лавкой. Эти сфинксовые глаза расширились и потемнели как бы от ужаса; брови, вскинутые строго и прямо, поднялись; плотно сжатые губы дрогнули и разжались, чтобы захватить в рот и в легкие больше воздуху, которого не хватало в груди. И блестящий штаб стоял немного поодаль в немом изумлении. У Мюрата даже перья на шляпе трепетали.
- La voila done enfin cette fameuse ville!.. И etait temps! [Вот наконец этот знаменитый город! Настало время! (фр.)] - невольно вырвалось у Наполеона.
