Какой-то второкурсник, который выглядит так, будто никогда не видел солнца, становится моей последней жертвой, прежде чем мы с Ви остаёмся единственными игроками на платформе. Люди сейчас заинтригованы, не игрой, а тем, как мы с Ви избегаем взглядов друг друга и сохраняем молчание. От нас исходит неловкость, и я практически ощущаю перешептывания.
Мы с ней, лицом к лицу на экране. Цезарио против Герцога. Я не спрашиваю, готова ли она, потому что мне это не нужно. Она бросается вперёд, и я тоже.
В голове всплывают привычные наставления тренера. Увидеть — воплотить. Хочу ли я победить ее? Да, конечно, и не ради своего эго. Ладно, отчасти, и ради него. Мне нравится побеждать, и я не буду притворяться, что это не так. Но чувствую ли я, что она мне что-то должна? Да, теперь определенно да. Я не хочу, чтобы она ушла отсюда с мыслью, что это было легко. Я хочу подвергнуть ее испытаниям, хочу, чтобы она увидела мое выражение лица, доказательство того, что она все разрушила. Что всё закончится здесь, когда один из нас станет чемпионом, а другой просто уйдёт.
— Ты лгала мне, — тихо произношу я. Это первый наш разговор с тех пор, как она села, и вполне возможно, что последний.
— Я знаю, — отвечает она и достает меч, чтобы ударить меня в грудь.
Цезарио — Ви — всегда был хорош в комбинациях приемов. Он — она — двигается быстро, легко, ловко. Делает финты, бежит, скрывает движения, наносит слепые удары, которые знает инстинктивно. Но она научила меня всему этому, так что я делаю то же самое.
Не все могут так эффективно просчитывать ситуацию, как она. Цезарио, созданный ею аватар, — тактик с навыками убийцы. Вдруг я вспоминаю, что её персонаж для ConQuest тоже убийца и как я этого не заметил? Я был слеп? Да, был. Она убедилась в этом.
Я готовлюсь к атаке, и она получает удар, хотя и не критический, потому что никогда не задерживается долго на одном месте. Она знает, как защитить себя, как избежать травм. Я же так и не научился этому искусству. Я не умею держать себя в руках, быть осторожным и контролировать ситуацию. Поэтому я делаю ложный выпад и атакую, а она отбивается и контратакует. В толпе слышен крик поддержки, и я осознаю, что люди болеют за меня. Они думают, что я играю лучше, и вот снова этот укол в груди — маленькая трещинка понимания, почему она должна была скрывать правду. Но почему и от меня?
Ей не нужно было скрываться от меня.
Кто-то начинает скандировать «Герцог Орсино». Я применяю хитрую комбинацию, которая обычно не срабатывает на Цезарио, но сейчас она, должно быть, нервничает. Мы всегда играли только одни, засиживались допоздна, уходили с головой в игру. Единственной аудиторией, которая у нас когда-либо была, была игровая среда: поля сражений, руины и замки, разрушенные деревни, заколдованные леса и моря, кишащие монстрами. Она не такая как я, она не чувствует себя комфортно перед аудиторией. А еще, она не похожа на Баша. Я вижу по ее лицу, что ей не весело, и снова это испытываю — еще один поток слишком сильных чувств. Злости из-за того, что она лишила нас этой простой маленькой радости. Грусти из-за того, что теперь я лишаю ее этого.
Я решаю покончить с этим. Быть жестоким. Я готовлюсь к еще одной комбинации, на этот раз с завершающим приемом, который почти невозможно отразить. Я оцениваю, сколько у нее осталось жизни, и точно рассчитываю время, расходуя почти столько же, сколько осталось от моей собственной шкалы здоровья, а затем меня…
Убивают.
Я моргаю.
Весь зал начинает освистывать ее.
ГЕРЦОГОРСИНО12 УНИЧТОЖЕН! — говорит мой экран.
— Мне жаль, — шепчет Ви.
А. Значит, она никогдапо-настоящему не нервничала. Я думал, что знаю её, но это не так. Она тысячу раз говорила:
Я пытаюсь заново пережить последние десять, может, двадцать секунд. Что она сделала, как она сделала это так быстро? Она воспользовалась моим просчетом. Я думал, у неё меньше сил. Я ошибся, потому что недооценил её, и она знала это, знала, что я так сделаю, потому что знала меня всё это время, а я никогда не знал её по-настоящему.
Стыд, боль, ярость. Она всегда, всегда переворачивает мой мир с ног на голову.
— Ты и должна сожалеть, — говорю я ей.
А затем спускаюсь c платформы и ухожу.
Ви
Оливия и Баш смотрят на меня с сочувствием. Даже Антония слегка морщится издалека, как будто бы снова извиняясь, хотя это не имеет к ней никакого отношения. Да и в конечном итоге я не хочу, чтобы меня утешали.
Я нахожу Джека на поле. Он стоит на дорожке, словно собирается бежать.
— Холодно, — замечаю я.
Он бросает на меня взгляд и отворачивается.
— Мне нормально.
Я пытаюсь быть… не знаю, непринужденной, наверное.
— Я думала, ты собирался позаботиться о своём колене?