— И да, и нет. Они могли выбирать, как им жить и кого любить, просто мы стали для них чем-то особенным. Понимаешь? Объектом поклонения. Представь себе божество, которое ты не только уважаешь, но которое ты любишь всем сердцем, которое готова защищать до последней капли крови? Вот это были мы. Но вместе с этим люди получили от нас и часть нашей жизненной силы. Мы ведь живем очень, очень долго, Чирик. Не стареем даже, только взрослеем... Вот и те люди — они стали жить дольше, намного. Они не болели, легкие раны зарастали почти сразу же, а тяжелые никогда не приводили к смерти...
— Но потом все стало плохо? — Прошептала я. Шеф молча сделал большой глоток из бокала и кивнул.
— Потом пришли другие люди. Они поклонились нам и попросились встать рядом. Говорили, что их земли перестали быть плодородными и им нечего есть. Мы согласились — у нас всего было вдоволь, а если лето выдавалось засушливым, мы просто изменяли течение реки, чтобы она питала почву.
— Ого, — не удержалась я, — течение РЕКИ?!
Шеферель поднял на меня смеющимися глазами. Кажется, на мгновение он забыл о том, что послужило причиной его рассказу, и просто испытывал гордость за свой народ.
— О, Черна, это было меньшим из чудес, что мы совершали, — он улыбнулся, но в следующую секунду погрустнел. — Для нас время течет иначе, Чирик. Мы так долго живем, что если бы замечали его как люди, просто сошли бы с ума. Вот мы и не заметили, как прошло несколько месяцев с тех пор, как пришли те новые люди... Я часто бывал в деревне, но ко мне относились с почтением, не допускали чужестранцев, поэтому я не знал, что происходило. Обезопашенные заклятием, — да, Чирик не смейся, я сказал «заклятием», — мы стали беспечны. Всех новых детей взрослые сами приносили к нам, и мы повторяли с ними то же самое. Так прошел не один год, ты пойми. Мы привыкли к спокойствию... Когда мы узнали, было уже поздно. Те люди, что пришли жить в наши края, были тихими. Они жили в мире с нашими, а слуг нам хватало, и мы не стали... воздействовать на них. Они много лет наблюдали за тем, как живут наши люди — а еще за тем золотом, что хранилось у нас в доме. Они смогли уговорить некоторых из них не приносить к нам своих детей. Они долго готовились, Черна, очень долго... И однажды случилось так, выросло целое поколение, которое не было запечатано нашим заклятием.
Он снова замолчал, и я поняла, что сейчас случится что-то плохое.
— Однажды они напали на нас, Черна. Собрались и напали. Это было настолько немыслимо, что мы даже не думали о защите. У нас не было ничего, чтобы защититься — кроме нас самих. Конечно, любой член нашей семьи сам по себе уже являлся грозным оружием, но они опоили нас... мы едва могли проснуться. И едва могли сопротивляться...
Шеферель замолчал, прикрыв глаза. Я сжала его руку, казавшуюся сейчас безжизненной, холодной, фарфоровой.
— Ты не должен...
Он резко мотнул головой:
— Нет, я хочу, чтобы ты знала все. В конце концов, я так давно никому этого не рассказывал...
Я кивнула, а он вдохнул и медленно продолжил:
— Я уже не помню подробностей. Точнее, я не могу не помнить, просто память отказывается мне их показывать. Может быть, я даже сам так сделал... Я был очень молод тогда, Чирик... В тот день я ночевал в деревне, у меня была там подруга — только поэтому меня и не убили. Не заметили. Те, чужие, не знали меня в лицо. Когда я прибежал к дому, все уже было кончено. Вся моя семья была смертельно ранена. Они умирали... А люди... они стояли, торжествуя. Один из них сумел забраться внутрь и поставил ногу на горло отцу...
Шеферель снова замолчал, прикрыв глаза, и я увидела, с каким трудом он сглотнул.
— В тот день я убил. Много. Это не были мои первые жертвы, знаешь, я и до этого охотился, но не на людей. Не так. Часть из них успела сбежать, как я потом узнал, но те, что были там... Все они были мертвы, Черна, и некоторые достигли этого очень небыстро... И если ты спросишь, сожалею ли я...
— Не спрошу, — прошептала я пересохшим горлом. Но Шеф как будто не слышал меня. Он полностью ушел в свои воспоминания и сейчас просто озвучивал то, что снова вставало перед его мысленным взором.
— Когда все люди умерли, я бросился к своей семье. Они еще были живы — нас трудно убить сразу, но можно обездвижить. Люди успели собрать часть их крови, и сколько я ни искал ее, так и не нашел... Знаешь, мы очень не любим умирать на виду. И они... — он снова прикрыл глаза, а я сжала его пальцы, как будто это могло помочь или как-то изменить уже совершившееся прошлое. — Они собрали последние силы и ушли. В те места, которые любили — чтобы умереть там. А я остался один в нашем доме, заваленном трупами и кровью. Мне хотелось рваться следом, но я знал, что это будет неправильно.