- Извините... постойте... на минуту. Вас случайно не Сергей зовут и вы случайно не из двора на Лобачевского? Такого... где горка.
В нашем районе теперь можно найти и несколько приличных кофеен, не только кафетерии с пластиковыми стаканчиками, которые потом можно выносить во дворы и там бросать. У нас стали появляться и очень уютные заведения, и мы с Ниной (так ее звали) пристроились в уголке одного из них. Кофейня столов на пять называлась "Чайная номер один", оба ее окна выходили в зеленый двор, на одном окне висела, видимо, еще с прошлой зимы имитация рождественской звезды из ИКЕА. Полочки на стенах украшены были вазочками с лавандой и вереском. Между нами стоял чайник с имбирным чаем, и у каждого - по чашке капучино.
- Она осталась ради вас, - сказала Нина. - Даже когда ушли все, оставались вы. И получилось, что... старшая сестра. Не могла вас оставить, когда у вас не все хорошо.
- У меня все хорошо, - соврал я неумело, но старательно. А впрочем, почему соврал? Чем у меня плохо? - И даже если бы было плохо все, - добавил я жестко. - Чем она могла бы мне помочь?
- Это не... как вы не понимаете! - серые глаза моей новой знакомой возмущенно сверкнули. - Когда есть близкие, это же не потому, не затем, чтобы они вот именно только помогали. Это же не волшебный помощник!
Я подумал, что лучше не иметь никаких близких, чем никаких близких, кроме призрака. Это еще тоскливее и хуже.
- У меня есть сын, - возразил я.
- Я думаю, - медленно сказала Нина, - что через поколения она бы стала для ваших потомков - ну, как белая дама, - она прищелкнула пальцами, вспоминая. - Белая дама Эллесов.
- Это кто такая будет?
- Это у Вальтера Скотта, такой малоизвестный роман, "Монастырь" называется. Там такая дева охраняла один род. Спасала их от инквизиции и все такое. Дело было в самом начале Реформации в Шотландии. По-моему, во времена Марии Тюдор, что ли...
- Я думал, Вальтер Скотт не писал фэнтези, - отозвался я.
- Ну вот, как видите, это и не фэнтези, а реальность.
- Понимаете... - я стал с трудом, ощупью, говорить, и чем больше я говорил, тем мне самому становилось яснее. - Раз уж на свете существует смерть, то в норме, в культуре раз и навсегда положено, чтобы те, кто ушел, и те, кто остался, больше не встречались. Не нами положено и неизвестно когда, очень давно. Это старше, чем грязь. Иначе это была бы другая история, другая культура, вообще другой мир, не наш. В нашем мире это так, разве нет? Разве не боялись с первобытных времен упырей, мертвецов, призраков? Недавно слышал песню про навь. Вот именно, боялись нави. Если бы нечего было бояться, если бы с призраком можно было дружить, как с живым, звать его пить чай... Можно очень любить человека, скучать, мечтать о встрече, жалеть, что чего-то ему не досказал, не сделал... Но если представить, что он будет снова рядом после того, как... Разве это не жутко?
- Да, согласна, - кивнула Нина. - Поэтому очень нужно дать ей уйти. Или она перестает быть человеком и становится одной из хозяев дворов... И это тоже уход, потому что мы ведь и с ними не пересекаемся на самом деле... Мы, то есть люди, живые. Или она совсем уходит. Но ей нельзя перестать быть человеком. То есть можно, но это же потерять себя. Она пыталась, но не смогла, не получилось.
Голос Нины дрогнул, и она заплакала. Вернее, на глазах у нее показались слезы, и она вытерла их бумажной салфеткой.
- Она ведь была очень маленькая... И очень любила семью.
Вечером я вышел в скайп. Рита сделала вызов на видео, и, когда я увидел па экране ее в домашней футболке с волком, смущенно сказала, что вчера и сегодня, когда она ходила со мной по двору, у нее сочинилась песня. И что она ее записала, просто любительски. И можно она ее покажет? Это для меня песня. Хотя там не прямо про то, но вот, в общем, написалась. Ее рука потянулась за пределы моей видимости, и вот уже на коленях у нее оказалась гитара.
И я слушал...
"Как всегда, под вечер ускорив бег, обгоняя дождь, зашуршат трамваи. Я сегодня - хочешь? - приснюсь тебе, появлюсь к полуночи, "как живая".
Как тогда, одиннадцать лет назад? Я же вижу - дождь тебя потревожил. Ты пойми, мой названый младший брат - мне тебе присниться совсем не сложно.
Помнишь - солнце, брызнувшее в лицо, не лучами, соком травы зеленой, и щека, испачканная пыльцой, и качели, там, возле старых кленов? Голубиным, легким моим пером договор о братстве мы написали, и от солнца щурясь, наш старый дом показал нам с крыши - чужие дали? Тополиный ли, иль кленовый сок - что там с нашей кровью тогда смешалось? Сколько с крыши виделось нам дорог, сколько их, мой брат, для тебя осталось?
В детстве лето было для нас длинней, нынче дни и месяцы мчатся быстро. Я слыхала - к нитям судьбы твоей подмешала пряха жемчужный бисер.
Только ты не веришь в небесных прях... Скоро осень, знаешь? Я - точно знаю: вот она придет, и на пустырях сотни белых птиц соберутся в стаи. Не считай, что ты отведешь беду, если до рассвета окно закроешь, я уйду за птицами - я уйду, остается пара недель всего лишь.
