– Такие, что язык не повернется рассказать, – сказал Гаспод. – Однажды приснилось, как клятый мост водой смывает, а я должен бежать и лаять – предупреждать. То вдруг горит дом, а я вытаскиваю оттуда детей. А то еще про каких-то пацанов – они заблудились в пещерах, а я, значит, нахожу их, потом привожу к ним спасателей… А ведь я детей терпеть не могу! В общем, стоит мне положить голову на лапы, как я тут же начинаю людей выручать, выносить, спасать, вытаскивать, грабителей за хвост хватать и вообще черт-те что. Ты пойми, мне ведь уже семь лет, у меня хромота, лишаем я болею, блохи меня загрызли, кому не лень пинают меня – оно мне нужно, каждую ночь героем становиться?
– Да, занимательная штука – жизнь, когда видишь ее глазами своего ближнего, – заметил Виктор.
Пес закатил к небу желтые зрачки, так что остались видны только воспаленные веки.
– А куда, э-э-э… мы идем? – спросил Виктор.
– Идем повидать кое-кого из местных, – сказал Гаспод. – Потому что там тоже какие-то чудеса.
– Значит, мы идем на холм? А я и не знал, что на холме живут люди.
– Никакие это не люди, – ответил Гаспод.
Маленький костерок из прутьев горел на склоне Голывудского холма. Виктор разжег его потому… ну, потому, что так приятнее и спокойнее. Потому, что так принято среди людей.
Ибо ему следовало напоминать себе, что он человек – и даже, может быть, вполне вменяем.
Дело заключалось не в том, что он беседовал с собакой. Люди частенько говорят с собаками. То же самое касается и кошек. И даже, в конце концов, кроликов. Но вот беседу с мышью и утенком могут расценить неоднозначно.
– Думаешь, мы хотели разговаривать? – сердито спросил кролик. – Был я кролик как кролик и очень тем счастлив, как вдруг в один миг – бац! – и я уже, видишь ли, мыслю. С кроликом, который счастлив как кролик, это немножко несовместимо. Тебе нужна обычная травка, обычный секс, а какое тут счастье, когда на ум всякие мысли лезут, типа: «А если задуматься, в чем же все-таки смысл жизни?»
– Ты, по крайней мере, можешь перебиваться травкой, – отозвался Гаспод. – Трава, по крайней мере, не вступает с тобой в пререкания. Последнее дело – ты жрать хочешь, а твоя еда начинает обсуждать с тобой всякие этические проблемы.
– Не ты один вляпался, – сказал кот Виктору, словно читая его мысли. – Мне вообще пришлошь перейти на рыбу! Наложишь лапу на швой обед, а он вопит: «Караул!» – вот это бедштвие.
Наступило молчание. Собравшиеся ждали, что скажет им Виктор. И мышь тоже смотрела. И утенок. Утенок имел вид особенно воинственный. Должно быть, он уже слыхал о том, что обычно делают с яблоками и утками.
– А взять, к примеру, нас, – молвила мышь. – Бегаю я себе по кухне, удираю от этого. – Она указала на кота, возвышающегося над ней. – Царап-царап, писк, паника. Но вдруг в голове у меня раздается какой-то треск. И я вижу сковородку – понимаешь? Секунду назад я и не знала, что такое сковородка, а тут хватаю ее за ручку, этот выскакивает из-за угла и… хрясть! Он, бедолага, пошатнулся и говорит: «Кто это так меня?» А я отвечаю: «Я, кто ж еще?» И тут мы оба соображаем, что случилось. Мы заговорили.
– Коншептуализация… – процедил кот. То было крупное черное животное с белыми лапами и ушами, что ружейные мишени. Морда, иссеченная рубцами и шрамами, ясно указывала на то, что восемь из девяти своих жизней кот уже прожил.
– Давай-ка, выдай ему, – повернулась к нему мышь.
– Расскажи лучше, что вы сделали потом, – велел Гаспод.
– Отправились сюда, – сообщил кот.
– Из Анк-Морпорка? – удивился Виктор.
– Да.
– Это ведь миль тридцать!
– Да, – подтвердил кот. – И можешь мне поверить – возницы редко останавливают телеги для котов, голосующих на дороге.
– Понял? – сказал Гаспод. – Вот такие дела творятся. Все и вся намылились в Голывуд. Никто не знает, зачем сюда явился, знает только, что нужно было оказаться здесь. И ведут они себя так, как никогда себя не вели. Я тут последил чуть-чуть. Что-то очень странное происходит.
Утенок закрякал. Вероятно, его речь состояла из слов, но они были так изуродованы неслаженными действиями клюва и гортани, что Виктор ничего не разобрал.
Тогда как животные слушали с сочувственным вниманием.
– Что готовится, док? – неожиданно спросил кролик, становясь на задние лапки.
Все до единого сочувственно посмотрели на него и вернулись к обсуждению.
– Утенок говорит, – перевел Гаспод, – это вроде миграции. Чувство, говорит, такое же, как перед перелетом.
– Да? А мне вот далеко ходить не пришлось, – заявил кролик. – Мы же местные, тут в дюнах и живем. Жили. Три счастливых года и четыре несчастных дня.
Виктора осенила внезапная мысль:
– Так ты, наверное, знал того старика с косы?
– А, этого? Конечно, знал. Он постоянно ходил сюда.
– И что он был за человек?
– Послушай, приятель, четыре дня тому назад в моем словаре были два глагола и одно существительное. По-твоему, я размышлял, что он за человек? Знаю только, что нам он не мешал. Мы запросто могли считать его ходячей скалой или чем-то вроде.
Виктор подумал о лежащей в кармане книге. Песнопения, поддержание огня. Что же это был за старик?
