«Не известно, переведут ли меня в русский полк, — думал Керечен. — А что скажут в нашем полку, когда я заявлю, что остаюсь здесь? Бывший отважный красногвардеец, в настоящем — красный командир, оставляет службу, часть, боевых товарищей, и только потому, что на него подействовали женские слезы… Разве это правильно? Я останусь тут, а мой друг Имре будет продолжать воевать, вернется на родину…» Иштвану казалось, что сердце его разрывается на части: одна часть остается здесь, а другая, словно на крыльях, летит домой, в Венгрию.
«Если бы Имре остался здесь… Но он не останется. Он уйдет вместе с полком, не завтра, так послезавтра. А Шура ни за что на свете не хочет оставить любимого деда одного. Она так любит старика! Да я и сам полюбил его… Какие же задачи порой задает жизнь! И решить их совсем не просто. Как же поступить?»
Иштван чувствовал свою беспомощность. Настроение у него ухудшилось. И даже Шура не могла развеселить Иштвана, хотя и ластилась к нему, обрадованная его обещанием остаться в России. В казарму он вернулся явно не в духе.
«Будь что будет, — думал Керечен. — Теперь я свободен, у ворот лагеря больше не стоят часовые… Но жизнь все равно почему-то не слаще… Что же важнее: мужская ли честь, или честь солдата, или… А тут первая и единственная любовь…»
— Что с тобой, Пишта? — спросил его Имре Тамаш.
— Ничего, Имре, просто подумал о том, что скоро мы с тобой снова расстанемся.
— Это как же? — изумился Имре.
— Да вот так… Я хочу остаться в Красноярске. Шура в положении…
— Ну и ну! — Имре даже слегка присвистнул. — Выходит, скоро ты станешь отцом? А я — крестным! Идет?
— Идет… Но мне придется остаться здесь. Шура не может поехать со мной.
— Как же это так? Вон сколько пленных увозят с собой жен… Ты тоже увезешь ее, а мы тебе поможем всем, что в наших силах…
— Хорошо, если бы так!
— Все так и будет! Сейчас, однако, нужно думать о другом. Партбюро ячейки полка решило с почестями перезахоронить, расстрелянных белыми коммунистов — Дукеса и его товарищей.
Выполнить это решение оказалось не так-то просто: мороз сковал землю. Работать приходилось киркой и ломом, но так, чтобы случайно не повредить трупов, которые вмерзли в землю. Когда добрались до трупов, у многих бойцов сдали нервы.
Керечен пришел проститься с товарищами, которые еще совсем недавно наставляли его на правильный путь.
Могилу для перезахоронения отрыли в лагере, на площади перед зданием барака для старших офицеров, которые на церемонию не пожелали явиться, зато с любопытством наблюдали за ней из окон. Вполне возможно, что кто-то из них даже записал об этом в своем дневнике, с тем чтобы доложить по команде, вернувшись на родину. Случай, что ни говори, редкий, когда можно увидеть сразу столько большевиков.
На перезахоронение приехали Матэ Залка, Иштван Варга и другие товарищи, которые до освобождения города красными скрывались где-то в тайге. Все они знали, что в случае возвращения в Венгрию им за одно это грозит преследование хортистского правительства и смертная казнь.
Опасаясь преследований после возвращения на родину, на перезахоронение не пришли многие младшие офицеры. Они боялись попасть в черный список, который, как было хорошо известно всем пленным, аккуратно вели старшие офицеры. Зато рядовые пришли почти все.
Бойцы интернационального полка выстроились перед могилой. Красные флаги были приспущены. Стояла тишина. Спазмы перехватывали горло…
Вместо венков на братскую могилу возложили сосновые и еловые ветки, от которых шел свежий запах хвои.
Те, кто был свидетелем недавнего расстрела коммунистов, в эти минуты невольно вспомнили ту картину.
А многие из присутствующих думали: «Почему суждено было погибнуть лучшим бойцам революции? Когда же настанет конец кровопролитию? Когда смолкнут пушки? Когда сожгут все виселицы? Сколько еще таких вот братских могил придется рыть?..»
Бойцы интернационального полка разместились в казармах, которые всего несколько дней назад занимали белые. В одном из зданий боец, бывший художник, нарисовал большой красочный плакат, на котором изобразил здание парламента и голубую ленту Дуная.
Едва Керечен увидел этот плакат, как сердце его больно сжалось.
«Может, я больше никогда не увижу ни Будапешта, ни Дуная… Застряну здесь, в Сибири… Буду носить тулуп и меховой треух… Через год-другой начну забывать родной язык. Но зато лучше буду говорить и писать по-русски. Русский язык богатый, красивый. Столько хороших, умных книг написано русскими писателями! Что ни говори, это язык великого народа. Но родной венгерский все же ближе и дороже мне…»
В соседнем помещении кто-то делал доклад для солдат.
«Завтра поговорю с командиром полка Иштваном Варгой… Попрошу его перевести меня в другой полк, а если этого нельзя сделать, то демобилизовать…»
Из задумчивости Керечена вывел красноармеец, который вбежал, размахивая газетой:
— Посмотри! Вышел первый номер нашей газеты на венгерском языке! «Вереш уйшаг»! «Венгерская газета»! Почитай!
