Комиссар, чтобы оградить старика от беззлобных насмешек, строго сказал:
— И не стыдно вам, товарищи? Ведь перед вами слепой старик! Конечно, уже ни мы с вами, ни наши внуки не пойдут в бой с иконкой святого Николая или девы Марии… А нам дядя Гриша сегодня очень помог: он точно указал, где находятся контрреволюционеры… В помещении же мы завтра утром наведем полный порядок…
На следующий день Имре Тамаш рассказал Балажу, с которым быстро подружился, о своем друге Пиште Керечене.
— Скажи, а сколько венгров в вашей роте? — поинтересовался Имре, которому хотелось побольше узнать о подразделении, к которому он примкнул.
— Венгров всего восемь человек. Два украинца и два латыша, с которыми нам, венграм, легче всего разговаривать. Еще к нам в роту перебежал от белочехов, из их легиона, чешский венгр. Его зачислили в нашу роту в Тюмени.
— Что он рассказывает о легионе?
— Он у них поваром был… Задницу такую наел, что в штаны еле убирается. Говорит, что у белочехов все есть. Снабжают их американцы и англичане. Как только легион занимает какой-нибудь населенный пункт, солдаты первым делом разбредаются по домам. Ведут себя развязно. Берут все, что плохо лежит, насильничают… Правда, и среди них есть такие, кто больше тяготеет к нам. Трудовые люди, как и мы. По-венгерски наш повар разговаривает так же, как мы с тобой. Зовут его Лайош Тимар.
— Сербы из белых отрядов ведут себя не лучше, — заметил Тамаш.
— И среди них тоже есть хорошие люди. В Тюмени наш лагерь охраняли сербы из легиона. Зима в тот год была такой лютой, что и вспомнить-то страшно. Один мой друг пошел воровать дрова. Серб-часовой не убил его. Позже мой друг записался в красный отряд… В лагере красных обижали…
— Что верно, то верно, — согласился Тамаш.
— Тюменский лагерь прескверный был! На завтрак давали какую-то бурду, которую называли кофе, на обед — кашу, на ужин — соленую баланду. А хлеб — плохой-преплохой. Пленные все болели, особенно куриной слепотой…
— А офицеры как жили?
— Эти хорошо жили. Некоторые из них прибыли из европейской части страны, другие — из Соликамска. Правда, конины и им пришлось попробовать. Зато в Тюмени их уже снабжали через Красный Крест.
— Я думаю…
— Меня на фронт в четырнадцатом году послали с маршевой ротой. Знаешь, как тогда на фронт отправляли? Пригнали нас на железнодорожную станцию, погрузили в телятники. Охраняли нас солдаты. Командовал ими один вредный кадет. Стали к нам женщины приходить прощаться: к кому жена, к кому мать или сестра, да еще не одни, а с малыми детишками, которые визжали и плакали. Кадет, однако, никого к солдатам не подпускал. Моя мать каким-то чудом прорвалась сквозь оцепление и оказалась почти рядом со мной. Кадет, увидев ее, подскочил и оттолкнул к толпе. Я показал тогда кадету винтовку и пригрозил: «Смотрите, господин кадет, чтобы нам на фронте не встретиться, а то пущу я вам пулю в живот вот из этой винтовки». «Ты что там пасть раскрыл? А ну, повтори-ка еще раз!» — набросился было на меня кадет. К счастью, в этот момент эшелон тронулся, и кадет ничего не смог мне сделать, так как он оставался на станции. На фронте мне с кадетом не пришлось повстречаться, а вот в лагере — увиделись.
— Где?
— В Омске.
— Ты и там побывал?
— Пришлось.
— Я слышал по рассказам. Говорили, будто в том лагере находился и товарищ Лигети[2], руководитель венгерских красноармейцев. Рассказывали, какой он замечательный человек и что все солдаты его очень любили…
— Мы его хорошо знали. Наш венгерский отряд был в городе одним из самых боеспособных.
— Я думаю… А что случилось с господином кадетом? С тем, которому ты пригрозил?..
