Имре Тамаш по очереди пожал руки товарищам. Все последовали его примеру. Прощались торжественно, как прощаются перед дальней дорогой.
— Прости меня, товарищ, — шепнул Смутни Тимару. — Я не хотел тебя обидеть…
Стало совсем тихо. Семеро бойцов, побледневшие от близкой смертельной опасности, уставились на выход из пещеры, где вот-вот должен был появиться враг… А у них всего одна граната.
Прошла минута, другая… десять… полчаса… Никто не шел.
«Что бы все это могло значить?» — билось в голове каждого из бойцов.
И вдруг послышалось легкое потрескивание… В щели и входную дыру медленно поползли тонкие струйки дыма.
— Лес подожгли, гады! — почти в один голос сказали Имре и Лайош. — Выкурить нас хотят, как крыс!..
Керечен протер глаза и с удивлением отметил, что солнце уже поднялось высоко.
«Ну, и крепко же я спал», — подумал Иштван и стал искать взглядом рыжеволосого торговца, но его нигде не было. Поезд стоял на какой-то станции.
Иштван легонько толкнул Шуру локтем и спросил полусонным голосом:
— Где мы?
— В Тюмени…
— Что-нибудь случилось?
— Нет, ничего.
Пассажиры лениво потягивались. Татарина тоже не было. Народу в вагоне стало еще меньше: слезло человек десять, и среди них жулик, одетый отшельником. Заметив, что мешок рыжеволосого остался без присмотра, жулик сразу же завладел им. Никого из пассажиров исчезновение рыжего не заинтересовало. О нем просто забыли.
Керечен сначала подумал о том, что, пожалуй, ему с Шурой лучше немедленно перебраться в другой вагон, а то, может, торговец, чего доброго, и в самом деле отправился в комендатуру доносить на них. Однако потом Иштван решил, что их переселение у всех на виду в другой вагон покажется подозрительным.
Прошло с полчаса, когда старуха первой заговорила о торговце.
— Рыжий-то, видать, слез с поезда? — спросила она, ни к кому не обращаясь.
Керечен помог Шуре сойти на перрон.
— Знаешь, Шурочка… Я думаю, нам лучше пока не сидеть в вагоне. Если рыжий действительно ушел доносить на нас, то нам лучше побродить по станции.
На станции то и дело гудели паровозы: одни составы прибывали на станцию, другие отправлялись на фронт, увозя в вагонах-теплушках солдат. Слышался лязг буферов, перестук вагонных колес. В воздухе пахло паровозной копотью, селедкой, чесноком и кислой капустой. Такую картину в то время можно было наблюдать не только в Тюмени, но почти на любой узловой станции.
Прошел час, другой, а рыжий торговец все не возвращался…
Наконец путь освободился, и было объявлено, что через пять минут их поезд отойдет.
Керечен и Шура залезли в свой вагон. Пока они бродили по станции, в вагоне появились новые пассажиры. Это были пятеро тюменских служащих, весь багаж которых состоял из довольно тощих портфельчиков. По сибирским понятиям, все они ехали на небольшое расстояние — до Омска.
Новые пассажиры принесли с собой новые известия. Разумеется, сначала они взяли слово с пассажиров держать все услышанное в тайне, а потом рассказали, что части Красной Армии быстро и успешно продвигаются вперед и не сегодня-завтра возьмут Екатеринбург.
Поезд между тем тронулся, а рыжий так и не появился в вагоне.
— Знаете, — объяснял любопытствующим пассажирам чиновник в пенсне, — сейчас на Сибирской магистрали самое оживленное движение. Войска интервентов бегут из России, увозя с собой все ценности, какие только способны увезти. Здесь они отнюдь не чувствуют себя в безопасности, так как белые контролируют довольно узкую полосу шириной не больше двухсот километров к северу и югу от железнодорожной магистрали, а остальная территория находится в руках партизан. Интервенты не осмеливаются отклоняться от железной дороги, так как очень боятся партизан. Когда же кулакам удается схватить красноармейцев или партизан, они их или же сразу убивают, или мучают до смерти. Сейчас развелось очень много дезертиров, которые буквально осаждают поезда. Самое страшное заключается в том, что дезертиры разносят тиф. Сейчас от тифа умирает народу больше, чем погибает на фронте. Белочехи на всех станциях устраивают облавы и всех подозрительных сразу же снимают с поезда.
— А почему эти чехи не едут к себе домой? — спросила женщина в платке.
— Если бы да кабы… — заметил кто-то.
День сменялся ночью, ночь — днем. Поезд приближался к Ачинску, последней крупной станции перед Красноярском. Из пассажиров, которые сели в вагон в Екатеринбурге, кроме Керечена и Шуры остался только якут, с которым Иштван очень сдружился за долгую дорогу. Они с Шурой охотно угощали его хлебом, поили кипятком и с интересом слушали его рассказы о родном крае, об оленях, ездовых собаках, страшных морозах, диких зверях, медведях, волках и полярных лисицах.
