— Послушайте, наша что-то скажет, — понизив голос до шепота, проговорил как-то якут. — Только ваша никому не говорить… Я знаю, что стало рыжий купец… Когда поезд Тюмень подходил, купец мало-мало спал… Пьяный купец была. Наша старый человек, плохо спит… Наша свой глаза видел, что сделала татар с купец. Татар украла кошелек с кармана… Рыжий не сама упал поезда… нет-нет… Татар тоже прыгнул поезд, когда она медленно-медленно пошла…
Иштван посмотрел на Шуру, а затем тихо сказал:
— Теперь уже ничего нельзя сделать…
— А ваша что хотела сделать? — не успокаивался якут.
— Татарин сказал мне, что он знает купца, что тот — грязный доносчик и что в Тюмени он донесет на всех нас.
Якут улыбнулся:
— Так сказала татар?.. Маленький вор… Наша понимает, не ваша крал богатый купец. Кто ваша такая? Бедный человек. Наша тоже такой… Татар толкнула купец, чтобы он не поднимал скандал за деньги…
— Мне татарин сказал, что он беспартийный большевик, — заметил Керечен.
Брови якута удивленно поползли вверх:
— Беспартийный большевик? Теперь каждый говорит себя политик…
«С какими только людьми не встретишься в пути! — подумал Иштван. — Нужно быть очень осторожным, сейчас развелось много жуликов и всяких негодяев». И машинально схватился за карман: бумажник лежал на месте.
На больших станциях, где поезд стоял подолгу, Иштвана, выходившего на перрон, чтобы немного размяться, останавливал капитан Бондаренко и рассказывал новости, а иногда приглашал сыграть с ним партию в шахматы.
С особой радостью Бондаренко сообщил Керечену о том, что революцию в Венгрии потопили в крови и что он, Иштван, скоро вернется к себе на родину и, как юрист, примет самое активное участие в наказании бунтовщиков.
— Господин подпоручик, могу вас заверить в том, что венгерские офицеры и все благородные представители венгерского общества как подобает расправятся с бандой повстанцев. Да-да, не удивляйтесь! Я объявляю вам шах!.. Нет-нет, вы не так пошли… Ну хорошо, через несколько ходов я покажу вам где раки зимуют!.. Только не думайте, что мы находимся в спячке. Сейчас наше командование производит перетасовку войск на Уральском фронте, а осенью, когда закончится переформирование, мы перейдем в крупное контрнаступление. К рождеству мы полностью разгромим красных… Ну-ну, не извольте шутить и оставьте в покое свою ладью!.. Ведь я снова объявил вам шах… И тогда Россия вся будет освобождена. Вот тогда-то и настанет час расплаты со всеми, кто затеял эту революцию…
Керечен молча слушал разглагольствования капитана, а сам думал: «Говори, говори, аристократ недобитый! Недолго тебе осталось болтать, настанет и для тебя черный день… А пока я покажу тебе, как нужно играть в шахматы, надутый гусак!..»
— Шах! — громко объявил Иштван.
Бондаренко явно не ожидал такого поворота. Почесав мочку уха, он пробормотал:
— Господин подпоручик, играть в шахматы вы умеете… Однако это еще ничего не значит… Большой беды для себя я не вижу… Скажите, а кто такая эта симпатичная курочка, с которой вы обычно прогуливаетесь на станциях?
Керечен сделал вид, будто не расслышал вопроса.
— Еще раз шах! — объявил он капитану.
— Но-но… Что такое?.. Где вы откопали девчонку? Вы с ней спите?
— Нет, это бедная сирота. Она едет к дядюшке в Красноярск. Я ее оберегаю, чтобы какой-нибудь мерзавец не обидел.
Бондаренко настолько задумался над очередным ходом, что не обратил особого внимания на слова Керечена.
— Из этого положения я найду выход… Ну, вот видите, вы мне уже больше не угрожаете… Теперь мой ход… Девчонка очень мила… Очень мила… — повторил офицер еще раз. — Скажите ей, что если она хочет, то может навестить меня в моем купе.
Керечен молчал. Уставившись на шахматную доску, он старался сдержаться и не нагрубить офицеру.
Однако от капитана не ускользнуло замешательство Иштвана.
— Ну, хорошо, хорошо. Я вас понимаю, — начал он. — Я на вашем месте тоже не отдал бы другому своей женщины. Я не против, побалуйтесь… Я согласен на ничью. Благодарю вас за партию… Знаете, до Красноярска ведь осталось не больше двух-трех суток пути и вашей свободной жизни скоро придет конец!
— Я это прекрасно понимаю, господин капитан.
— Мне нравится, что вы с такой выдержкой относитесь к своей судьбе и не пытаетесь бежать. Недаром про меня говорят, что я прекрасно разбираюсь в человеческой психологии. Я с первого взгляда разглядел в вас благородного человека… — Офицер громко рассмеялся, а затем продолжал: — Хотя, можете мне поверить, в тех живописных лохмотьях, в каких я вас увидал, нелегко было угадать офицера австро-венгерской армии!
Керечен отвесил офицеру вежливый поклон и высокопарно проговорил:
— Господин капитан, я дал вам честное слово офицера, что не сбегу… Это слово и мое звание обязывают меня к этому.
— Понятно, — кивнул Бондаренко. — Честное слово офицера — самое надежное слово на свете.
Керечен не стал спорить с Бондаренко, и они расстались друзьями.
Поезд вскоре тронулся, и Иштвану показалось, будто он пошел с большей скоростью.
