– Ты вырос, – печально сказала она. – Ты больше не малый щенок, кто мечтает словом и делом добиться любви своей матери. Со второй душой к тебе пришли дерзость и своенравие, ты хочешь сам судьбу править. Но как ступать по судьбе укажу тебе я.
Яр понял, что здесь и сейчас решается его будущее. Послание Железной Ведуньи оказалось важнее, чем он подумал вначале.
– Тебе предстоит долгий путь. На твою судьбу я ещё до твоего рождения гадала и прозрела огонь. Он являлся ко мне в первых ведах, как синее пламя, что пожрёт и людей, и общины. Много Зим подряд думалось мне – это пламя войны, когда Волки соединятся под твоей крепкой дланью, а я встану по шуйцу. Но ныне мне открылась иная дорога, по какой должно тебя направлять. Сколько бы Нави вокруг не сошлось, людей всегда будет больше и одной нашей силы не хватит. Дорога к Царствию Нави будет нелёгкой.
Мать встала и подошла к одному из многочисленных сундуков вдоль стены, открыла его и вытащила длинный меховой свёрток. Вернувшись на место, она положила свёрток к себе на колени, но ещё до того, как распустила первые кожаные ремешки, Яр догадался, что скрыто под шкурой. Это оружие он мог описать даже с завязанными глазами: на цевье вырезана извилистая молния, приклад и другие деревянные части покрыты рунами. Винтовка не стреляла почти двадцать Зим. Волчица никому не доверяла её, считая слишком грозным оружием. Когда же Яр понял, что мать наконец-то готова передать ему главную силу племени, у него перехватило дыхание.
– Её имя Пера, – начала Влада. – Она не раз выручала наш род. Ежели раненая винтовка стреляет – вершится судьба. Ежели молчит – судьба ещё пуще вершится. Это оружие моей матери. Ты помнишь, кем был твой славный Предок?
– Безымянной, – отозвался Яр. – Охотницей, кто полонила в себе Зимнего Волка и спасла племя от Мора.
Он много раз слышал веды про старую Волчицу, чья геройская кровь текла в его жилах. Без подвига Безымянной, племя могло погибнуть в Эпоху Мора. Больше всего на свете Яр жаждал заполучить Пера, но не смел прикоснуться к винтовке, столь трепетно оберегаемой матерью.
– Ты отдаёшь её? – с трудом сдерживал он нетерпение. Внутри клокотали самые жаркие чувства: любовь к Белой Волчице, ненависть к подлецу Сиверу, суровость предсказанной ему доли. В порыве чувств Яр вытащил лазурный платок и начал наматывать его на руку с цепью.
– Повторяй за мной слово в слово. Без обращения к Громовержцу метко не выстрелишь, – приказала мать и закрыла глаза.
– Перуне! Вми призывающему Тя, Славен и Триславен буди!
Яр повторил за ней.
– Меч своей Силы на врази Яви!
На этот раз он пробормотал несколько тише. Матери показалось, что его голос и дыхание приблизились, но она не открыла глаз и не нарушила таинства.
– Оберегавший все Веси Сварожьи, прави над всеми Сын Сварога!
Яр не откликнулся. Вздох-другой мать ждала. Когда же всё-таки решилась взглянуть на него, Яр крепко её поцеловал. Она отстранилась всем телом назад, Яр продолжал целовать её и тянуться. Мать с размаху ударила его ладонью, на лице вспыхнул след от руки.
– Ты чего делаешь, щенок! – задохнулась она и вытерла губы запястьем.
После удара Яр отшатнулся, но продолжал улыбаться как ошалелый.
– У тебя такие же очи, как у неё, но уста разные.
Он крепче стиснул лазурный платок.
– Прочь! – завопила она, вскакивая со своего места. – Прочь, вымесок, прочь!
Яр тяжело засопел и выбежал вон из норы.
Мать было кинулась за ним, но так и застыла на месте. Спину будто обжёг злобный взгляд. Тьма возле выхода перетекла за порог, не испугавшись света кострища. Влада развернулась на месте и увидела за очагом тени. Угли подсвечивали мертвенно-бледные лица и полные обвинения глаза. Девять усопших смотрели на неё сквозь багряное зарево. Один раскрыл рот, из него потекла мутная жижа. Доски логова с гнилым скрипом прогнулись, стены заросли алыми рунами, винтовка со звоном грохнулась об пол.
– Поди ко мне, ведьма. Долу! – провыл чужой голос девятью мёртвыми ртами, и тьма накрыла ведунью.
*************
– Помилуй меня, Господи, и не дай мне погибнуть! Помилуй меня, Господи, ибо немощна есмь! Посрами, Господи, борющего меня беса! – со слезами бормотала Дашутка, стоя на коленях перед иконами в полутёмной светлице. Тамара спряталась за приоткрытой на одну ладонь дверью и приглядывала за ней. Дарья пришла в себя поздним вечером и с тех пор не переставала молиться, не пила и не ела. Няня не видела чудища, но гниющий как падаль Зверь шаг за шагом подкрадывался из угла, лишь только молитва Дашутки стихала.
– Господи! Я Твой сосуд: наполни меня дарованиями Духа Твоего Святого, без Тебя я пуста всякого блага, или паче полна всякого греха. Господи! Я корабль Твой: исполни меня грузом добрых дел… Господи! Я ковчег Твой: исполни его не прелестью сребролюбия и сластей, а любовию к Тебе и к образу Твоему – человеку! – громче воскликнула Дарья, увидев, что ночь чёрной смолянистой волной вливается в её комнату сквозь окно, гасит огонёк на лампадке и очерняет рукописные образы. Тамара глядела, как она отчаянно молится и не видела ужасов, которые видела Дарья.
