Яр раскрыл глаза, ему стало больно от жгучего света. Огромный огненный шар висел над головой, истребляя всякую тень на белом песке. Вокруг никого, только бескрайняя ровная как стол пустыня. Яр напряг гудящие руки, чтобы подняться, и, когда встал, в бесплодном мире появилась первая тень. Она ширилась и росла за плечами, как нечто живое – не просто тень Волчьего Пастыря, а непроглядный чёрный поток. Тень была древней как мир, созданный Родом, и в то же время оставалась частью его самого.
Огромное солнце засияло сильнее и жарче. Но свет не сумел разогнать народившийся мрак. Как бы небесное коло не силилось восстановить своё царство, тьма отвоёвывала его шаг за шагом и медленно пожирала белую пустоту.
– Это морок, такого нет в Яви, – сказал Яр запёкшимися губами. Его тянуло перешагнуть через край, ступить за грань света и оказаться в прохладной тени, что уже расползлась на полмира. Ступить в неё – так легко и приятно, ведь тень – часть него самого. Но страх перед мраком живёт в каждой душе, и Яр колебался.
– Навь тьмы не боится. Мы живём под землёю, – шепнул себе Яр. Будто услышав его, солнце обожгло ещё жарче. Край тени оторвался от ног, отступил. Мрак превратился в живое чёрное море, Яр же остался на берегу. Издалека послышался грозный вой волка.
– Просыпайся, очнись. Ты ведь жив, я же знаю.
Яр приоткрыл глаза, на этот раз по-настоящему, в Явьем мире. Он подвешен на двух крепких цепях, оковы больно стиснули руки. Он огляделся, но не сумел понять, где находится. Сумрачная коморка освещалась заревом от распахнутой печи. На широком железном столе лежали металлические инструменты. Всё так знакомо… ну конечно же, он был в человеческой кузнице! Или нет.
Перед ним стоял израдец в неподпоясанной льняной рубашке. Крепкие руки скрещены на груди, в голубых глазах сгустилось сосредоточенное раздумье. Он смотрел на гильзу с узорами на шее Яра.
– Знаешь, кто я? – спросил Настоятель.
Яр ухмыльнулся разбитыми в кровь губами и вместо ответа плюнул ему в лицо. Алый плевок не попал и растёкся по белой рубашке. Израдец не шелохнулся. Это было опаснее, чем ярость, крики или побои: мрачное молчание отца, чьей семье угрожали.
– Скажешь, где моя младшая дочь?
– Ей нынче горше, чем мне, – осклабился Яр. – Я побит, да в оковах, а она молодая да нежная в лихой стае.
Настоятель шагнул и ударил его под рёбра. Яр стиснул зубы и вытерпел боль. Хриплый стон перерос в глухой смех.
– Последыш твой всё едино с гниющим Духом. Смерть ей будет токмо лишь в избавление! Она убить себя не молила? Лик себе не царапала? Теней не выкликивала? Ты трус, двоедушец, раз бесноватой дщери своей быстрой смерти не возжелал. Ты её мучил, плоть её отдал во власть черному Духу. Тьма через очи к ней вникла и душа загнила. На рассвете Навь жерло ей перережет.
И снова удар. На этот раз такой крепкий, что у Яра в глазах потемнело и перехватило дыхание. Он надсадно закашлялся, но Настоятель не дал ему отдышаться, схватил и вздёрнул за волосы.
– Придётся пытать тебя, но не со зла. Ты столько бед учинил, наразбойничал, что теперь только с муками от грехов очищаться. Чем больше тело страдает, тем сильней просветлеет дух. Только я среди христиан могу так судить. На себя грех возьму, но облегчу тебе жизнь загробную.
Яр вонзился в него злобным взглядом. Силы не оставили его, скорее наоборот: от крови во рту Зимний Дух пробудился.
– Тело мучать, дабы душе легче стало? И меня-то зовёте безумцем! Да вы сами одержимые, крестианцы.
Настоятель ударил и бил снова и снова, пока рука не устала. Яр перестал кривиться от боли и терпел побои с ненавистью в глазах. Когда же надземник прервался, Яр неожиданно рванул оковы на балке и тяжелым обрывком цепи огрел его по голове. Больше ничего он сделать не смог. Вторая цепь не поддавалась.
Израдец отёр кровь со лба, глянул на руку и ухмыльнулся.
– Вот ведь, позабыл, что с Навью надо быть настороже.
– Ты сам Навь, али оглох, когда крест надел?! – Яр намотал обрывок цепи и превратил свой кулак в металлический шар. Крестианец отошёл к дощатому шкафу, взял с полки чистый, аккуратно выглаженный платок с бахромой. Эту вещь Яр берёг возле сердца и, когда увидел платок, зашипел.
– Ты вор… – сказал Настоятель, – не касайся вещей моей дочери. Дважды к ней подобрался и дважды её Бог защитил. Наши дети всегда под ангельскою опекой.
Он аккуратно сложил платок в свой карман и шагнул к столу с инструментами. Яр вновь попробовал оковы на прочность, но вторая цепь не поддавалась. Пришлось крепиться и готовить свободную руку к бою.
– Христиане – люди со светлыми помыслами, – продолжил израдец, перебирая железо. – Я прожил среди них двадцать Зим, и в тот день, когда окрестился, был немногим старше тебя. Вера наша – путь к Богу, путь к раю, пусть он греховен и труден и лежит среди зла и грязи за внешними стенами. Христиане умеют прощать и принимают тяготы, как веленье отца. Жалости их достойны даже злейшие из разбойников, ибо не человек творит, а дьявол руками человеческими. Расскажи мне, где моя младшая дочь, и многие свои грехи облегчишь.
