Дашутка торопливо выскользнула в коридор и побежала под полутёмными сводами к амбулатории. Лазарет в Монастыре, как и любое другое здание, был крепким, со сводчатыми потолками и толстыми кирпичными стенами. Простор в старинной Обители всегда требовал основательности, маленькие помещения и вовсе казались узкими кельями. За три года послушания в лазарете Дарья привыкла и к тесноте, и к приглушённым стонам больных, и к шепчущим голосам медсестёр, и к скрипу массивных дверей, и к запаху хлорки с фенолом. Здесь редко давали чувствам взять верх над точным медицинским расчётом, верой в выздоровление больных, экономностью и рачительностью в уходе. Медики Монастыря читали жизнь за стенами по огнестрельным, колотым и резаным ранам, ожогам, воспалениям и обмороженной плоти.
Немногие трудницы хотели нести послушание в лазарете. Легче помогать в трапезной или в саду, или рукодельничать в мастерских, даже работать на скотном дворе и то спокойнее без переживаний и бессонных ночей. Но Дашутка выбрала для себя именно это, пропахшее кровью и лекарствами, место. Родным она говорила, что хочет отплатить Господу за своё исцеление, но истинную причину не называла.
Под сводами лазарета всегда витал страх. Подобно незримой дымке он сгущался на приёмном покое, клубился в отделении для тяжелобольных, проникал в операционную, душил палаты умирающих, искристой завесой висел в отделении для детей. Но сильнее всего страх сгустился на леднике, где лежали тела самоубийц и убитых наглой смертью в дороге, куда бывало приходили на опознание. Вот где Дарью ждало величайшее из удовольствий.
Она с трудом переносила вид увечий и крови, но сложнее для неё оказалось скрывать удовольствие от чужих страхов. Она молилась со страждущими за выздоровление, успокаивала детей перед процедурами, уговаривала родственников не горевать по безнадёжно больным, но тотчас же лелеяла в себе колкое и игристое ощущение страха и мысленно умоляла: «Плачьте, бойтесь, грустите!»
Со временем старательность Дарьи заметили. Её не интересовали впавшие в беспамятство люди, но при виде страдающих, она стремилась помочь и чутко выслушивала все жалобы, порой находила верные слова утешения, но затем спешила уйти, и никто не осуждал её, ведь после откровений больных любому нужно собраться с мыслями. На самом деле в ту пору чужой страх захлёстывал её с головой, да так, что становилось трудно дышать. Тогда Дарья пряталась ото всех, и утешала себя, хотя в полутьме её могла подкарауливать жуткая тварь. Волк со слипшейся от гноя шкурой появлялся из темноты и пялился на Дашутку глубоко ввалившимися в плешивый череп глазами. Его видела только она, хотя сама до сих пор не верила в его существование. Чудовище исчезало, стоило ей крепко зажмуриться, помолиться или хорошенько внушить себе, что его попросту нет.
Дарья вошла в маленькую амбулаторную с единственным зарешёченным оконцем, опустила засов и упёрлась лбом в прохладную дверь. Она глубоко дышала и успокаивала растущую под животом истому. Чистейший страх, пережитый ратником, довёл её почти до исступления. Не важно, какие напали на караван волки, не важно, почему взрослый крепкий мужчина так перепугался. Важно лишь то, что с ней происходит. Но эту тайну она никогда не доверит даже старшей сестре.
Дарья очнулась, ратник мог охранять караван, в котором ехала Женя! Нужно как следует расспросить его. Но сначала она крепко стиснула зубы и заскребла ногтями по двери. Излеченная болезнь оставила в ней нечто постыдное, непотребное, ненасытное. Душа взбунтовалась против устоев, которым её с детства учила Тамара. Даже в храме, в молитвах и чтении Святого Писания она не находила причины своей изуверской потребности в чужом страхе.
Страсть понемногу утихла. Дарья отошла от двери к металлическому шкафу, где хранились запасы ценных лекарств и алкоголь, открыла его ключом и, не особо разбираясь, долго искала водку. Но вдруг её рука замерла над запечатанной сургучом бутылкой.
Церковного вина в Обители почти не осталось. Кто-то разграбил весь погреб, пока Монастырь пустовал. Осталось лишь несколько редких бутылок. Глаза Дарьи так и вцепились в тёмно-зелёную гладь стекла, она сразу же вспомнила об Илье и про слишком наглую улыбку Фотинии, решительно вытащила бутылку и спрятала её во внутреннем кармане пальто, висевшего тут же, в амбулатории.
Назад она спешила с бутылкой водки в руках, но возле операционной услышала знакомые голоса и сбавила шаг и подкралась к двери.
– Сколько их было? Чем вооружены? Где напали? – низким голосом спрашивал её отец.
– Самой Нави было немного, – тяжело хрипел ратник. – На бездорожье, километров сорок отсюда… маль… мальчишки, Зим по двадцать. Винтовки при них, автоматы... все в рунах, как у язычников. Но страшней всего – волки. Они наш караван растерзали.
– Что, от одной стаи не сумели отбиться? – с досадой сказал её дядя. Только высокие чины могли входить в операционную без приглашения, а отец и дядя Егор, как видно, зашли туда самовольно.
