– Попытайся уснуть. Судя по твоему виду, тебе это необходимо.
Она крепко обняла меня.
– Я о многом передумала в той квартире.
– Иногда это утомляет.
– На этот раз – нет. Он пришел и ударил меня. Я вдруг увидела его таким, какой он есть. Тупой и жестокий. И сразу вспомнила о тебе. О твоей деликатности.
Я рассмеялся.
– Чему ты смеешься? – обиделась она.
– Прошу прощения, но ты первый человек, обвиняющий меня в деликатности.
– Не смей надо мной смеяться.
– Ладно, ладно.
Она минуту помолчала.
– Ты постригся.
– Да.
– Тебе идет. Теперь можно разглядеть твое лицо.
– Я и раньше не был хиппи.
– Кто такой хиппи?
– Ты не знаешь уймы вещей.
От тепла ее рук на моих плечах у меня кружилась голова.
– Я всегда была не такой, как все. Подружки в школе надо мной потешались. Для девчонки я была слишком высокой и сильной, а учительницы меня не любили, потому что я задавала слишком много вопросов. У нас слишком многие вещи положено принимать без объяснений. С тобой я чувствую, что все хорошо. Что бы я ни сделала, все будет в порядке. Знаешь, что у нас называют любовью?
– Нет.
– Нам говорят, что любовь – это готовность женщины подчиняться и усердно трудиться, чтобы муж мог спокойно изучать Тору и зачать как можно больше детей. Я не верю, что это и есть любовь.
– Нет.
Я встал и уже почти дошел до двери, когда она тихонько сказала:
– Джош.
– Да.
– Тебе страшно?
– От чего?
– От чувств. От того, что мы чувствуем?
– Да.
– Тебе не надо бояться.
Я не ответил. На площадке я взял у Жаки ключ и запер дверь снаружи, стараясь проворачивать ключ как можно тише. Не говоря ни слова, мы пошли к машине. Жаки опередил меня и привалился к дверце, не давая мне ее открыть.
– Куда?
– Я еще не решил. Но по дороге что-нибудь придумаю.
– Можно с тобой?
– Мне хотелось бы побыть одному.
– Из-за этой девушки ты сам не свой.
В его голосе не было желания подразнить меня. Только констатация факта.
– Я могу о себе позаботиться.
– Я знаю. Но я сегодня разговаривал с Кравицем по телефону.
– И?
– Тебя разыскивают по всему городу.
– Они меня не найдут.
– А если найдут?
– Тебе какая разница?
– Никакой.
– Прекрасно. Тогда увидимся вечером. Я вернусь часов в одиннадцать.
– Только скажи, где ты будешь, если понадобится передать тебе сообщение.
– Наверное, поеду в бар «Жано», поразнюхаю, что там и как. Оттуда – к родителям.
– Ты постригся.
– Да.
– Тебе идет. Теперь можно разглядеть твое лицо.
– Да. Рели тоже мне это сказала.
Я отодвинул его в сторону и сел в машину. Дождя не было, и я ехал с открытыми окнами, вдыхая холодный ветер, смешанный с едким табачным дымом. Как-то так получилось, что посреди всей этой суматохи мне оказалось необходимо убить несколько часов. События теперь развивались как бы сами по себе, мне оставалось только ждать, стараясь сохранить в целости нервы. Неожиданно для себя я очутился на улице Шенкин. Я остановился и заглянул в книжный магазинчик со свежевыбеленными стенами. Продавец, пожилой мужчина с тонкими чертами лица, сидел в углу, под плакатом с портретом Че Гевары, и читал. Такой же постер висел когда-то в моей однокомнатной квартирке в Иерусалиме, которую я делил с одной симпатичной и сумасбродной студенткой художественной академии «Бецалель». Продавец перехватил мой взгляд, но истолковал его неверно.
– Это моя дочь повесила, – сказал он с извиняющейся улыбкой.
Я не ответил. Он снова улыбнулся и вернулся к чтению. Я прогуливался между стеллажами, брал то одну, то другую книгу и перелистывал страницы, не понимая ни слова.
– У нас есть и другие его книги, если интересуетесь.
Я вздрогнул. Не заметил, как он встал и подошел ко мне. Опустив глаза на обложку, я впервые рассмотрел, что за книгу держу в руках. Джон Чивер. Рассказы.
– Я его не читал.
– Вам понравится, – улыбнулся продавец. – А если нет, всегда можно вернуть.
Я взял книгу и полез за деньгами. Продавец заворачивал книгу медленными точными движениями. Мне показалось, что ему жаль с ней расставаться. Я провел еще несколько минут в этом магазине, бродя между стеллажами и всеми силами цепляясь за то, что существует другой, нормальный мир. Потом с книгой под мышкой я вернулся к машине и поехал в бар «Жано». Две пожилые проститутки удивленно уставились на меня, когда я вошел и направился к стойке. Я попросил узо. Маленького лысого человечка с худенькими плечами, втиснутыми в то, что когда-то было приличным костюмом-тройкой, моя просьба рассмешила:
– Уважаемый, здесь тебе не Салоники. Если хочешь, есть бренди.
Он говорил с таким густым румынским акцентом, что было непонятно, то ли он подчеркивает его специально, то ли не может от него избавиться.
– Ты Жано?
– Жано умер. Я его брат.
Я протянул ему купюру в пятьдесят долларов:
– Почему бы тебе не сбегать куда-нибудь поблизости и не принести мне рюмочку узо? Сдачу оставь себе.
