Он схватил деньги и испарился. Я уселся за столик и достал из пакета книгу. Я нарывался на неприятности и знал это. Когда твое описание разослано по всему городу, ты не можешь просто так зайти в такое место, как бар «Жано», и швыряться пятидесятидолларовыми купюрами, чтобы слух об этом не пополз по всей округе. В сущности, именно к этому я и стремился. Тот, кто придет меня искать, придет, чтобы меня убить. Я открыл книгу на середине и начал читать. Напечатанные слова с трудом пробивались сквозь пелену усталости к головному мозгу. Вернулся брат Жано и сунул мне в руку грязный стакан, наполовину наполненный узо. Я стал медленно пить. Проститутки, по-видимому, решили, что толку им от меня не будет, и вернулись к своей беседе, переговариваясь хриплыми от никотина голосами. Изредка из подсобного помещения выскакивал мальчишка лет семи-восьми и носился за заводной машинкой. В одну из своих вылазок он остановился возле моего стола:
– Дяденька, там с тобой хотят поговорить во дворе.
– Кто?
– Не знаю. Один какой-то.
– Как он выглядит?
– Высокий, как конь.
– Как конь?
– Да.
Я медленно встал и поправил куртку, чтобы пистолет был под рукой. Спросил у бармена, где выход на задний двор, и он ткнул пальцем в крашенную голубой краской дверь, на которую я раньше не обратил внимания. Я схватил его за засаленный галстук и притянул к себе.
– Любишь языком молоть?
– Я?
– Я никому не говорил, что буду здесь.
Я отпустил его, так и не дождавшись ответа, открыл дверь и вышел наружу. Сзади мне на голову обрушился короткий мощный удар. За миг до того, как потерять сознание, я сообразил, что шарахнули меня чем-то из жесткой резины, а значит, это могла быть только полицейская дубинка.
По-видимому, я не так уж долго провалялся в беспамятстве. Я лежал там же, между четырьмя облезлыми стенами, над которыми не было крыши, и чьи-то руки шарили по мне. В голове у меня гудело, и я, наверное, застонал, потому что тот, кто меня обыскивал, схватил мой пистолет и отскочил. Я привстал на одно колено, упираясь рукой в лужицу несвежей мочи. Поднял голову и тряс ею, пока зрение не восстановилось. Гольдштейн. Он стоял и скалился. В одной руке он держал дубинку, во второй – мой пистолет.
– Ну, Джош, мы больше не такие уж герои?
– Отложи пистолет, и посмотрим.
Я не очень люблю все эти штучки из вестернов, но дверь позади Гольдштейна медленно и тихо приоткрылась, и из-за нее выглянул Жаки. Гольдштейн ухмыльнулся:
– Мы с тобой, Джош, отправимся на маленькую прогулку.
– Ты ведь не думаешь, что сможешь дотащить меня до полиции?
– Не смогу?
Не переставая целиться в меня из пистолета, он повесил дубинку на пояс и вытащил из заднего кармана две пары кандалов.
– Одни на руки, одни на ноги.
– Чтобы надеть их, тебе придется меня убить.
– В чем проблема? Для меня мертвый ты стоишь гораздо больше, чем живой.
– Кто тебе платит?
– Не твое дело.
Жаки, которому эта беседа, по-видимому, надоела, сделал быстрый шаг вперед и ударил по руке, держащей пистолет. Гольдштейн повернулся к нему и мгновенно схватился за дубинку. Я снова убедился, что недооценивал Жаки. Он двигался легко, почти небрежно. Поднырнув под поднятую руку худощавого Гольдштейна, Жаки нанес ему под ребра два коротких жестких удара. Тот охнул, а Жаки, крутанувшись на одной ноге, заехал ему локтем в зубы. Полицейский отступил на три шага назад, пытаясь сохранить равновесие. Я видел, что он движется в мою сторону, а времени приготовиться к встрече у меня было полно. Я засадил ему кулаком в левую почку, вложив в удар всю силу. Мне показалось, что моя рука утонула в его теле чуть ли не по локоть. Он не издал ни звука. Просто упал на колени, а потом бревном повалился вперед. Раздался хруст сломанного об асфальт носа. Таким образом, счет по носам стал два – один в мою пользу. Жаки стоял над ним и смотрел на меня. В уголках его губ играла дурашливая полуулыбка.
– Некрасиво. Двое на одного.
С трудом проталкивая воздух из легких в гортань, я просипел:
– Знаю. Я сам хотел его прикончить, да ты помешал.
– Прости, я не нарочно.
– Не люблю, когда за мной следят.
Он подобрал с земли Чивера:
– Я смотрю, ты начал книги читать.
– Человек должен культурно расти.
– Давай его разбудим.
– Я принесу воды. Приглядывай за ним.
Жаки с удобством уселся Гольдштейну на спину, а я подобрал с асфальта пистолет. Увидев меня, бармен вжал голову в плечи. Я поводил стволом у него перед носом, и одна из проституток захохотала. Я подмигнул ей, зашел за стойку, взял большую пластиковую миску, наполнил ее водой со льдом и снова вышел во двор. Жаки встал и перевернул Гольдштейна. Все лицо у него было залито кровью и напоминало жуткую театральную маску, изготовленную безумным бутафором. Я облил его водой, и он зашевелился. Его тут же скрутило, он изогнулся и схватился рукой за почку, которая несколько минут назад познакомилась с моим кулаком. Вдруг он дернулся, и мы с Жаки инстинктивно отпрыгнули назад; Жаки выхватил из заднего кармана брюк нож. Я вылил на Гольдштейна остатки воды, и он открыл глаза.
– Ну, Гольдштейн, как самочувствие?
– Иди на хрен.
