— Раньше их квартирный вопрос портил, теперь вот денежный, — охотно поддержал гость из Москвы.
С ним моментально не согласился гость из далекой провинции, из Донбасса, юноша с беспокойным пламенем в очах:
— Да где же серые и неинтересные! Ваш город — сам по себе поэзия. Эх, люди, люди! А ведь всего-то надо что хотеть разглядеть…
Данила уже давно наблюдал за этим парнем. Уже на его глазах посланец шахтерского края единолично употребил три полновесных фужера водки, не забывая и об охлажденном пиве, традиционном напитке суровых подземных тружеников. Данила с удовольствием прикидывал — сколько этот малый выкушал до его прихода, и методом экстраполяции пытался вычислить — надолго ли хватит его еще. Выходило — надолго.
А юноша между тем не унимался:
— Мне тут стихи пришли в голову, такие замечательные. А книги?! Не желаем их внимательно читать. Ведь такие бывают, вот читаешь — душа поет, только надо хотеть! Хотеть найти эту в них высоту. А так вот ко всему равнодушно, зябко, так в натуре весь свет «Матросской тишиной» окажется.
— А как насчет справедливости, мой юный друг? Есть она или нет? — отозвался электрик Игорь. — Вопрос из разряда вечных: что нас, человеков, губит — несправедливость или равнодушие?
— Водка! — спонтанно рявкнул Данила.
На кухню забрел Коля Буза и, увидев Данилу, не на шутку обрадовался:
— Вот ты где, Голубец. В салоне, понимаешь, поставил всех на уши. Видели б вы, господа-товарищи, что Голубец наш отмочил в салоне!
Аудитория внимала. Данила тоже молчал. Буза же, ощущая всеобщий интерес — как же, целое событие стряслось! — продолжал:
— Как же ты так, и отца нашего Максимиана за космы оттягал, и духовность, понимаешь, под откос пустил. Народ до сих пор в амбиции бьется.
Аудитория совсем притихла. Взгляды обратились на Данилу. Что-то, да отвечать было надо. В самом деле, нельзя же так, чтоб духовность под откос…
— Я могу пойти успокоить. У меня зуб не только на духовность имеется.
— А что, Голубцов, — обратилась к нему жена то ли крупного кинодраматурга, то ли академика, — не боитесь манкировать общественным мнением?
— Наш Голубцов в нашем театре и был общественным мнением, — разъяснил Коля Буза.
— Даже так? — обрадовалась жена крупного. — Но тогда я тем более жду, мы все ожидаем услышать — почему духовность вам так не приглянулась?
Данила не желал что-либо разъяснять. Но взглянул на негра Томбу и понял, что кое-что пояснить было бы забавным делом. И так вот глядя в непроницаемо ясные глаза Томбы, поведал:
— Нелегко, согласитесь, повстречать в этом сложном мире сапожную колодку, на которой кожа нарастает сама по себе, одним лишь желанием колодки. Она, конечно, так и воображает, что стоит ей шевельнуть извилиной, и в сей же миг произрастет на ней чудный яловый сапог с цветными накладками. Но, между нами говоря, — Данила выразительно подмигнул Томбе, — мы-то знаем, что имеется еще сапожник, который не только кожу к колодке приставляет и тачает сапог, но и саму колодку эту выточил из хорошего букового бревна.
— Папа Карло! — всё в точности понял Томба, тонкий знаток и ценитель русского фольклора. Жена Маша родила негру Томбе очаровательную дочку Настю, которой любящий отец регулярно, с душою почитывал на сон грядущий русские сказки.
— Именно, брат мой! — приветствовал Данила столь исчерпывающее понимание самой сути предмета.
— А при чем же здесь духовность? — искренне не въехала хозяйка Ирина. — Голубцов, ты бы для нас, простых смертных…
— Нет, мы с братом по разуму со своих эмпиреев спускаться не станем. Помните о сапожнике — и всё. Точка.
Радостный Томба вразумительно постучал себя пальцем по лбу и, радостно испуская икс-лучи здоровыми-прездоровыми лучезарными зубами, поведал:
— Моя здесь имеет кое-сколько. Бедный негр Томба еще не совсьем спьятил, масса Данила! Сапожник нам сюда мальенько положил именно. Больванька — это хорошье. Больванька не знает духовность. Она — дерьево!
— Ну вот, — только и развел руками Данила, — лучше не скажешь. Снимаю шляпу, Томба.
— Молодцы, мужики, уели, — похвалил электрик Игорь. — Но всё же давайте вернемся к основной проблеме семантики — если б Колумб не открыл Америки, зародился б менталитет на нашей милой отчизне или же, напротив, был бы перенят у оборотистых фряжин? Ведь полный парадокс, согласитесь, — всё при нас было б, руки — вот они, голова — тоже вот она, а без менталитету. Хоть ложись да помирай. Вот вам ельки, вот и пальки, вообразите масштабы катастрофы — одна шестая часть суши вся вповалку, и ни капли менталитету!
— Чушь! — фыркнул гость из Москвы. — Нам эти янки не указ.
Данила поднялся и подался прочь, то есть в коридор. В коридоре не задержался, а побрел в спальню. Проходя мимо «салона» остановился: Вероника пела своего «Солнечного зайца». Постоял немного, но поймал себя на том, что звуки текут мимо сознания. Слова песни, голос Вероники — всё, как из иной галактики. «А жаль, сейчас бы ее голос расслышать…» И зашел в спальню.
