Тот сидел у себя на пятом этаже и недовольно созерцал голубой небосвод: потолок комнаты, равно как и чердачные помещения над ним, и самые перекрытия крыши отсутствовали напрочь. Картину приятно разнообразили два ряда неоновых светильников, самоуверенно подпирающих небосвод. Солнце, никогда доселе не проникавшее в эту комнату без окон, неторопливо изучало предметы научного интерьера — письменный стол и сейф.
Сам Вадик обалдело вбирал в себя сложившуюся обстановку и ничего вообще не понимал. Таким застал его телефонный вызов. Вадик, то и дело озираясь на несуществующий потолок, торопливо отворил сейф, добыл папку с бумагами, запер и выскочил вон. Скатился по лестнице и остановился перед дверью кабинета. «Тук-тук-тук».
— Ну? Заходи, — отозвался шеф, — не заперто.
В кабинете Вадюша первым делом глянул в потолок и непроизвольно всхлипнул. Потолок был как обычно. Тыщенко нервно прохаживался туда-сюда. На столе лежал сверток.
— Вова. Ну садись, Вова. Садись, докладывай. Где народ?
— Не знаю, Виктор Павлович. У меня потолок исчез.
Тыщенко внимательно и злобно посмотрел на Гипоталамуса:
— Крыша поехала, говоришь? Зачем же ты так, Вова. Я тебе задал конкретный вопрос.
— У меня в комнате. Там теперь небо прямо вместо потолка, и лампы…
— Стой. Это ты буквально?
— То есть буквальней быть не может.
— Так зачем, Вова, сразу не доложил? — Тыщенко зло уселся в свое кресло. — Тэк-тэк, вот она, Вова, вот она! Бесовская сила, — шеф воздел руку и, как бы вот только сейчас заметив Гипоталамуса: — Креститься умеешь?
— Что?
— Крещеный, говорю? Перекрестись, — Тыщенко размашисто осенил себя крестным знамением. — Вот так. Давай, Вова.
— Зачем, Виктор Павлович?
— Давай, говорю. Приказываю. Ну?!
Андриевский вздохнул и неуверенно перекрестился.
— Четче надо, Вова, истовей, с верою. Вроде и русский человек, а как заморский гость.
Тыщенко взял свой сверток, потянул бечеву. В свертке были, завернутые каждая по отдельности в мягкую фланель, две иконы, на взгляд Андриевского — старинные, на толстых, темных от времени выгнутых досках.
Тыщенко взял одну, вытянул перед собой; несколько мгновений посозерцал, отложил.
— Повесишь вот тут, на стену, — и указал на стену за спиной. — Да не вздумай уронить или еще чего. Я скоро вернусь. Жди здесь, целее будешь. А там посмотрим.
Завернул вторую икону обратно, с чувством обвязал бечевою, сунул в портфель и вышел.
Вскоре бежевый потрепанный ситроен Тыщенко припарковался на платной стоянке у Петросовета. Через пять минут Виктор Павлович уже был в приемной первого секретаря горкома партии.
Секретарь-референт, представительный мужчина в дорогом костюме, вскинул голову и веско вопросил:
— Вы куда, товарищ?
— У меня назначено на десять ноль-ноль. Я — Тыщенко.
И не видя более причин задерживаться, проследовал за массивные, лаково отблескивающие двери.
Осененный флагами — Экономического содружества, Кумачовым и Триколором — Первый сидел и писал. На вошедшего не глянул, наверное, незачем было.
— Емельян Галактионович! Великое дело началось в государстве Российском.
Тот медленно и нехотя оторвался от государственных дел.
— Ну, проходи, Виктор Павлович. С чем на этот раз пожаловал? Сразу предупреждаю — твой вопрос сейчас решается на самом верху, так что с этим в другой раз.
— Вот! — Тыщенко побледнел, торжественно поставил на стол начальству портфель и вытянул икону. Внушительно поглядывая на начальство, распаковал.
— Это что? — удивился и вроде бы стушевался Первый. — Это что значит? Ты, Виктор Павлович, учти: я, сам понимаешь, человек занятой, ты не один у меня, вон в приемной народу полно.
Тыщенко оставил слова Первого без внимания. Он уже вынимал из портфеля последовательно: третий том Толковой Библии издания Московской Патриархии, брошюру «Апокалипсис: вчера или завтра?», кипу каких-то перепечаток и под конец — роскошный глянцевый том «Русское Православие. Духовные чтения». Первый взирал на всё это, отвесив челюсть. Может, и возникла мысль — «снять бы для порядку очки да протереть их эдак как следует», да и та как-то не состоялась.
— Вот, Емельян Галактионович. Началось. Как я и ожидал — у нас, в России началось.
— Что началось-то? Да, партия взяла курс на религиозное возрождение, — взял-таки себя в руки Первый.
— Сначала «экономическая оттепель», затем «религиозное возрождение» — а смысл-то где? Так вот он — Русский Апокалипсис! Емельян Галактионович, необходимо пригласить в кабинет священнослужителя, чтобы освятил, значит, пока не поздно. Я ж вам докладывал о событиях в нашем институте. Всё налицо. А сегодня так и потолок исчез! Скоро звезды посыпятся, то есть спадут с неба. И неба не станет к тому же! Вот! — Тыщенко схватил «Чтения» и раскрыл на заложенном месте: — «Особенности русского национального характера позволяют с несомненностью заключить, что русский народ и есть народ-богоносец…»
