Московский поэт в массе своей отличался от питерского разительно. С одной стороны, точно так же люмпенствовал, точно так же просил попить, «а то так кушать хочется, что и ночевать негде», впиваясь как клещ в каждую, у которой водились деньжата или связи, — но, взяв у нее наутро рубль или трояк, питерец плелся через пивные в «Сайгон», а москвич брал такси и ехал в ЦДЛ, чтобы подкормиться за чьим-нибудь пьяным столиком в Дубовом зале. Ближе к ночи питерец оказывался в вытрезвителе или в новой постели (каковой порой служили чердаки и подъезды), а москвич сидел за чаем у очередного шестидесятника, томясь, слушал его вирши и ждал, когда же предложат почитать самому. Питерские поэты женились на дамочках, у которых был спирт (медсестрах, программистках, биологинях), а московские — на дамочках, у которых имелись квартира и папа. Стандартной московской невестой была профессорская или писательская дочь в двухкомнатной отдельной квартире с трехлетним ребенком от первого (неудачного) брака, живущим у бабушки с дедушкой. К тому же москвичи постоянно ругали на чем свет стоит Вознесенского с Евтушенкой и столь же постоянно рвались к ним в гости или хотя бы за столик.
Мы, переводчики, стали взрослыми; поэты — и московские, и питерские — ходили в мальчиках до сорока-пятидесяти, а потом внезапно превращались в старичков. Когда мои ровесники-поэты превратились в старичков (но вовсе не из-за этого), в стране началась перестройка.
В конце восьмидесятых, прорвавшись наконец в вожделенный Союз писателей, что давало в тогдашнем обществе примерно подполковничий статус, я принялся стремительно наверстывать упущенное. Объявив, в частности, что вычитаю из своего биологического и социального возраста пятнадцать лет застоя, — и став таким образом двадцатипятилетним. Мою теорию о «минус пятнадцати» с особым энтузиазмом подхватили ровесницы и младшие ровесницы. Впрочем, никаких личных амбиций у меня тогда как раз не было (во всяком случае, я уверял себя в этом), мне всего-навсего хотелось помочь другим. Я занялся тем, что с некоторой натяжкой можно назвать социальной реабилитацией, каковой, на мой взгляд, подлежали поэты моего поколения, именовавшегося «задержанным», а также несколько последующих, которым не дали развиться естественно не только внешние обстоятельства, но и сами по себе «задержанные». Ситуация для них складывалась, пожалуй, еще более унизительная, чем прежде, — по меньшей мере у нас, в Питере: унылые графоманы из бюро секции поэзии — какой-то Ботвинник, какой-то Фоняков, какой-то, прости господи, Левитан — «анализировали» на вступительных вечерах творчество Виктора Кривулина и Олега Охапкина, Елены Шварц и Елены Игнатовой, Геннадия Григорьева и Николая Голя, решая, кого в свой цех брать, а кого не брать. О ленинградской секции поэзии, насчитывавшей сто человек (сейчас их, наверное, вдвое больше), я написал статью «Серая сотня», в которой справедливо предположил, что вынесенная в название статьи неформальная организация — хотя бы применительно к литературе — куда опаснее, чем сотня черная.
Особых иллюзий я, правда, не питал. Однажды я проводил некий молодежный литературный форум — и на второй день, отведенный под дискуссию, вдруг выяснилось, что для дискуссии отсутствует главное — тема. «Тема сегодняшней дискуссии, — сформулировал я, — заключается в том, почему ваши стихи, даже когда вам удастся издать их за свой счет (а все бредили тогда идеей издания за свой счет — считалось, будто это разрешит все проблемы), никто все равно не будет читать». Поэты возроптали, гость из Москвы (покойный прозаик Петр Паламарчук) попробовал было порассуждать о Христе, но всем хотелось говорить только про издания за счет автора.
Мне же казалось диким не столько издание, сколько профессиональное или псевдопрофессиональное «промышленное» стихописание: когда после завтрака в Доме творчества поэты расходятся по комнатам и из каждой пулеметом принимается трещать пишмашинка — и трещит до обеда. Поэтам-неформалам (как, впрочем, и представителям «серой сотни») хотелось именно этого: трещать на машинке и зарабатывать никому не нужными виршами на более или менее сытую жизнь. И не столько пестовать, сколько жучить реальную поэтическую молодежь, которая — потому что деваться ей все равно некуда — запросится в шестерки к сорокалетним. Это была зеркальная копия армейской дедовщины — со своими дембелями, дедами, сынками и внуками и с великим множеством психически ненормальных людей, которых преступным образом не забраковала призывная комиссия. Я видел все это, пытался исправить — и на какое-то время мне это удалось.
