Мое положение было, конечно, совершенно уникальным. Собственных поэтических амбиций у меня не осталось. А некий вес — литературный, моральный, психологический — имелся. Я был материально независим (густо шли и перепечатывались переводы) и практически не имел врагов, кроме совсем стушевавшихся питерских переводчиков и бессильной «серой сотни». Существовали, конечно, и какие-то другие напряжения, претензии и обиды, но сводились они к легко устраняемым недоразумениям. И, в то же самое время, я был заведомым одиночкой — я не входил в круг или, вернее, в круги, формирующие общественное мнение (в круги «имагологов», по определению чешско-французского писателя Кундеры), и не желал в них входить по соображениям как принципиального, так и гигиенического свойства. Все, что я замышлял сделать, — а замышлял я ни больше ни меньше как некую «поэтическую весну» года на два, на три — мне предстояло совершить в одиночку. Что не могло не вызвать новых претензий и обид.
Задача заключалась в том, чтобы, как говорят социологи, «вывесить табло». Свести на одном поле поэтов разных поколений, направлений и судеб, предоставив равные возможности каждому, — и посмотреть, что из этого получится. Я начал выпускать в ежедневной газете «Смена» поэтическую серию «Поздние петербуржцы», попасть в которую сразу же стало лестно и страшно, а не попасть — позорно и немыслимо. Одновременно пошли поэтические вечера «поздних петербуржцев».
Книгой антология «Поздние петербуржцы» вышла лишь весной 1995 года, когда литературная общественность города уже додумалась до того, что единственным эффективным средством борьбы с Топоровым является бойкот или, если угодно, искусственный офсайт, и даже на протяжении какого-то времени сумела сыграть по придуманным ею правилам — и, соответственно, ничем, кроме библиографической редкости, «Поздние петербуржцы» не стали и стать не смогли. Разве что оказались двойным памятником: и стихам лет застоя, и поэтическим надеждам периода перестройки.
Моим главным изобретением стали «контрастные вводки» к подборкам стихотворений. Если и комплиментарные, то комплименты эти приходилось терпеть стиснув зубы. Я придумал некую формулу, где в числителе был талант, в знаменателе успех, а в качестве поправочного коэффициента выступала судьба. Врезки и льстили, и обижали одновременно, но от них перекидывался мостик к стихам — не как к слепому собранию текстов, но как к живой (или умирающей, истекая кровью) биологической массе. Чтобы не быть голословным, приведу две-три врезки наугад.
«Любители Ильфа и Петрова, писателей ныне немодных, а кое-кем за издевательство над интеллигенцией и поругиваемых, восхищаются Остапом Бендером и смеются над Михаилом Самюэлевичем Паниковским, не замечая, что великий комбинатор и незадачливый старый аферист, как сказал бы Маяковский, близнецы и братья. Бендер боится стать Паниковским. Паниковский мечтает походить на Бендера.
Поэта Генделева зовут Михаилом Самюэлевичем. Внешне он походит на араба, что по приезде в Израиль принесло ему известные неприятности. Правда, в долговую тюрьму он попал не поэтому. Здесь, в Питере, его не часто обзывали по национальности: не похож, да и порой драчлив; сам же он усиленно разрабатывал еврейскую тематику, пытаясь выдать нелюбовь к нормам русского языка за местечковую софическую премудрость. Оставаясь при этом поэтом талантливым, человеком предприимчивым, однако же чрезвычайно невезучим, он ругался с Шурой Балагановым, временно коалировался с Адамом Козлевичем, влюбленно и завистливо интриговал против Остапа Бендера. Безуспешно искал чужие миллионы и собственного издателя.
Сейчас Генделев говорит, что не эмигрировал, а вернулся на историческую родину. Как скажешь, Миша, как скажешь… Тем более, что в итоге он стал Президентом Иерусалимского литературного клуба и в таком качестве приезжает в родные палестины (если это выражение в данном случае уместно).
Генделев — ему сорок — был в своем поколении не первым и не вторым, а, скажем, седьмым, одиннадцатым, шестнадцатым. Тем не менее как поэт он состоялся. В отличие от второго, десятого, пятнадцатого и почти всех остальных. Отъезд в Израиль, тамошние реальные трудности, подлинное, а не придуманное одиночество, служба в армии и война в Ливане (а в какой-то мере, конечно, и поездки по миру, в какой-то мере и легкость с публикациями) дали ему то, что отсутствует у большинства его сверстников и былых земляков, — судьбу, путь, вынужденное, но потому вдвойне заслуженное мужество. Паниковский процентов на восемьдесят превратился в Остапа Бендера.
И стихи его — израильские вариации на киплинговскую тему и на киплинговские ритмы, — написанные по-русски и не только для новых соотечественников, но и для былых соперников по петербуржской поэзии, обладают самодостаточностью, прелестью и новизной» (26.10.91).
