Имена Генделева, Беспрозванной, Чейгина я выбрал здесь наугад, но из одного ряда. Из полуроты талантливых поэтов и неудачников «по жизни», реабилитацию которых, собственно, и вознамерился осуществить. Но, разумеется, такое «табло» не могло не привлечь и имена заслуженно или не совсем заслуженно знаменитые, здешние и — по тогдашней моде — эмигрантские. И здесь контрастные вводки звучали порой уже откровенно оскорбительно. Прочитав вводку к своим стихам, высоко ценимый мною Глеб Горбовский — впервые после семнадцатилетнего перерыва — запил, а затем перепосвятил мне стихотворение 1956 года «Кладбище». Александр Городницкий и вовсе захотел получить врезку на предварительную цензуру — после чего в антологию, разумеется, не попал: не с его-то талантами выкобениваться. «Вот вы, Витя, ко всем такие замечательные вводки пишете, а ко мне — такую скверную», — заметил надутый, как используемый в качестве воздушного шарика презерватив, Дмитрий Бобышев. «Ну, ты еще, положим, про меня не читал», — возразил ему добродушный Владимир Уфлянд. Но, конечно, чем популярнее становилась моя антология, тем сильней ненавидели меня те, кого я туда не включил.
Правда, по принципиальным соображениям не включил я только одного поэта — Александра Кушнера. Слово, не обеспеченное чувством, унылая имитация перманентного вдохновения, погоня за строкой (потому что за стихи платят или когда-то платили построчно) — все это присуще, конечно, не одному только Кушнеру, но именно его творческое (антитворческое) поведение и стало для меня неким отрицательным эталоном: если самого Кушнера я в антологию не включил, то у многих других поэтов регулярно выгребал из подборок все вялое, высосанное из пальца, бессмысленное, кушнерообразное. Меж тем сам Кушнер мало-помалу превращался в пахана питерской поэзии, обрастал премиями, начал примериваться к Бродскому, а после его смерти тихо, но внятно объявил: мы с Иосифом — ровня, да и вообще товарищи. — «Амбарный кот — тебе товарищ», — чуть ли не из могилы успел возразить Бродский. Я подробно развил эту мысль в статье «Похороны Гулливера». Да и не амбарный кот — а амбарная мышь.
Труднее объяснить, почему в антологии не оказалось Елены Шварц, талант которой я высоко ценю. Но не готов носиться с поэтессой как с писаной торбой — а иных правил общения, в том числе и профессионального, она не признает. Нескольких поэтов я просто недоглядел, еще нескольких — не успел напечатать: проснувшись однажды утром, я неожиданно для себя понял, что антологию пора прикрывать, — и тут же прикрыл. Прошла пара лет — и на нее нашелся издатель: подсуетился мой неутомимый помощник по составлению антологии Максим Максимов, работавший тогда завотделом культуры в газете «Смена», а затем перешедший в Бюро журналистских расследований — и весьма своевременно: в литературе и в искусстве уже вовсю расцвел криминал. И до 17 августа 1998-го цвел нал — естественно, черный.
На память об антологии у меня осталось глубокое отвращение к поэзии как к таковой — идущее с годами на убыль, но не так стремительно, как хотелось бы стихотворцам, по-прежнему подбрасывающим мне в почтовый ящик сам-себя-издатские сборнички. Которые я из принципа не читаю. А когда сборник дарят мне при личной встрече, в очередной раз рассказываю анекдот о гинекологе, убившем цыганку: когда после тяжелого рабочего дня он возвращался домой, она стала приставать, что за три рубля покажет… Если же всерьез, то, как мне кажется, поэтическая весна, как правило, совпадает с политической (только на моей памяти такое случилось трижды) и выдыхается вместе с нею. И остаются имитаторы, остаются служивые — или в наши дни валютные — стихотворцы, остается обслуживающая их на тех же договорных началах критика — а вот поэзия умирает. Антологию я прервал (напечатав последним раннего Бродского) в сентябре 1992-го…
