«Дорогой Витя! Спасибо тебе за гостеприимство. Холодильник, как договорились, отключил, а под него замел три тарелки, которые разбил нечаянно. Мне могут прийти письма от Тани — посмотри в почтовом ящике, я его взломал. Если придут — перешли по Таниному адресу в Игналину. Твой Саша».
Все это, однако, было полгоря. Горе же заключалось в том, что, уезжая, Саша не закрыл окна. Квартира находилась на высоком втором этаже над гастрономом, и в нее, естественно, забрели — и радостно поселились — несколько десятков кошек. Избавившись от них и от следов их пребывания, хозяйка отказала мне от дома с неуместной яростью. С вдвойне неуместной — ведь, как она не преминула мне с гордостью сообщить, женатый любовник был наконец разведен и подведен под новый венец. «Конечно, жилец мне все равно не помешал бы, но только не после этого!»
Третью квартиру — отдельную, однокомнатную и с телефоном, правда, в Бескудникове, — мне подыскала по прочитанному на рынке объявлению московская поэтесса (и кошатница) Саша Спаль. Хозяином оказался инвалид войны первой группы, стационарно лечившийся от алкоголизма. Время от времени он сбегал из больницы, брал у меня на бутылку и, будучи человеком честным, продлевал срок аренды еще на неделю. Все бы хорошо, но, увы, мой квартировладелец оказался не только алкоголиком, но и ловеласом. Круглыми сутками и практически беспрерывно в квартире звонил телефон: «Володя, это ты? Нет, а где он? В больнице? А ты кто, милый? Неважно? Ну неважно так неважно, я сейчас к тебе приду…»
Ни одна, к счастью, так и не пришла, но при одной мысли о том, каковы должны быть подруги инвалида войны первой группы, лечащегося от алкоголизма, меня бросало в дрожь — и через пару месяцев я оттуда ретировался.
Следующей хозяйкой оказалась тридцатисчемтолетняя дамочка, ежевечерне (а точнее, еженощно, потому что возвращаться я старался попозже) заводившая меня на кухню, где ночевала (а во второй комнате ночевал пятнадцатилетний сын), и все вновь и вновь рассказывавшая о том, как накануне, в дни Московского кинофестиваля (1977 года), ее в собственном подъезде изнасиловали пять подростков. Рассказывала она во всех подробностях, и каждый раз, когда доходила до третьего насильника, халат на груди распахивался, и тесную кухоньку заполняли два матовых шара довольно привлекательных очертаний. Я держался прекрасным Иосифом (сам удивляюсь почему — а точнее, потому, что не люблю подворачивающегося под руку) — и рассказы Верочки становились все более постмодернистскими: теперь она повествовала о том, как во всех деталях — и не по одному разу — выуживали у нее процедуру группового изнасилования бесстыдные милиционеры, которых она тщетно подзуживала возбудить дело… Я прожил у нее полтора месяца, после чего обходился без московского жилья целых девять лет.
В гостиницы меня, человека с улицы, не пускали. Правда, одно время я повадился ездить в пятидневную экскурсионную поездку, обеспечивавшую за весьма умеренную плату билет в оба конца и пять ночей в двухместном номере на Беговой, — но это был тур для молодоженов, и меня тамошние портье сильно не любили. Швейцар, наоборот, любил — я имел обыкновение будить его, барабаня железным рублем по стеклянной двери.
Останавливаться у друзей было бессмысленно — все они ненавидели друг друга, а обойти с непременным визитом в каждый набег надо было всех. Пьяным возвращаться от врагов к врагам — и заваливаться в койку — такое при всей моей бестактности было бы перебором. Правда, питерская приятельница Сонечка, перебравшись в Москву, обзавелась здесь двумя мужьями — и в крайнем случае можно было заночевать по любому из этих трех адресов. Дело осложнялось тем, что Сонечка перманентно «разменивалась с улучшением», адреса и телефоны менялись и терялись, а закончила она московское поприще (выйдя замуж за немца и переехав с ним в Прагу) владелицей хором в цекашном доме у метро «Таганская».
Сонечка в конце концов и нашла мне мое последнее пристанище — у Венециановны, но произошло это много лет, браков и черт знает чего еще спустя — произошло в аккурат за месяц до Чернобыля. А пока на дворе стояла вторая половина семидесятых, цвел дейтант, неумолимо иссякала Библиотека Всемирной Литературы, друзья — как я не без зависти отмечал — один за другим превращались в преуспевающих обывателей, а у меня подходило к концу преуспеяние, тогда как обывательством, увы, так и не начинало пахнуть. На меня — несколько неожиданно — на собрании московских переводчиков пошел войной Лев Гинзбург, за меня героически заступился Асар Эппель. Гинзбург тут же выкинул Эппеля из группы «писательского туризма» в Италию, и дискриминированный Асар отправился в Прагу, где ему чрезвычайно понравилось, о чем (как и о собственном героизме) он не замедлил мне сообщить при встрече. «Запомните, Витя, если вам будут предлагать Рим или Прагу, Париж или Прагу, выбирайте Прагу! Выбирайте не раздумывая!» В ответ я напомнил Асару анекдот о трех евреях: первый на лето жену отправляет в Ниццу, второй — в Винницу, а третий — в задницу. Я определенно был третьим.
