Скептик, безбожник и фаталист, я придерживался и придерживаюсь двух различных версий собственной судьбы одновременно. Согласно первой (оптимистической), меня ведет по жизни в соответствии с заранее намеченным маршрутом: не я его выбрал, не я определил скорость на различных участках, да и поразительную схожесть, саркастическую повторяемость горок, рытвин и завалов, туннелей и хлябей, сорванных стоп-кранов и ободранных в кровь ладоней задал тоже не я. Оптимистичность этого варианта — в иррациональной вере, что маршрут куда-то ведет… Согласно второй (иронической), все происходит точно так же — вот только сел я не в свой поезд. На той же платформе — но на другой путь. И параллельно шли составы только до Бологого, а дальше один из них (тот, в котором по ошибке оказался я) начал все круче и круче забирать куда-то в сторону, в степь, — хотя и рельсы там проложены точно такие же, и станции обустроены, и бабки на перронах пивом торгуют… И лучше всего лечь на полку и заснуть (или в более радикальном настроении — выброситься из окна), но — во избежание и того и другого — я навожу порядок в бумагах, припасенных для Москвы, сочиняю новые, обдумываю и мысленно произношу убедительные, слишком убедительные речи по гипотетическим поводам, которые так и не возникнут, — а поезд уже по всем расчетам подходит к Твери, только на станционном здании, над вывеской «Ресторан», значится почему-то пугающий топоним Тмутаракань… «Интересно, какая в Москве погода?» — обращаюсь я к дорожному спутнику или спутнице. «А хрен его знает», — отвечают мне, — но и этот ответ не означает ровным счетом ничего в плане локализации местопребывания и маршрута. «А когда прибываем?» — с нарочитой неопределенностью спрашиваю я и слышу в ответ столь же двусмысленное: «Запаздываем». Ну это я и сам знаю, что запаздываем, — да только куда?
Оглядываясь назад, я вижу, как близок был к тому, чтобы превратиться в одного из них — «пятидесятилетних евреев в серых костюмах» — с выгодной работой и хорошей квартирой, с машиной, дачей, собакой, женой и любовницей на отлете, со смутно-либеральными взглядами и ярко неутоленными амбициями, с турпоездками вчера и лекционными турне по тому же зарубежью сегодня, с книгами и внуками, со спутниковой антенной и продуманно — двухъярусно — составленным баром: первый ярус для случайного гостя, второй — для важного. Строго говоря, все это — или почти все — я уже проходил. Правда, вразброс и с карнавальным ощущением невсамделишности происходящего. «Ладно, примем Топорова в Союз писателей, а потом сразу же выгоним», — рассудил как-то Корнеев, и, хотя он так и не осмелился реализовать этот несомненно перспективный замысел, нечто весьма схожее происходило со мной — пусть и ненадолго, но неоднократно.
Я жил в академическом поселке хозяином тамошней дачи на участке в гектар, возглавлял какие-то комиссии в Союзе писателей — и мне даже предлагали взятки, у меня был роман со знаменитой киноактрисой, и гостем правительства я единожды побывал в ФРГ. И как раз, будучи принимаем на правительственном уровне, однажды ночью в Гамбурге поймал себя на том, что бегу на вокзал за водкой. И когда с актрисой мы вдвоем покинули, не дожидаясь конца первого акта, привозной спектакль Питера Брука, то не потому, что он показался нам таким бездарным (хотя и была постановка бездарнейшей, со старухой женой Брука в главной роли — такого дерьма хватало и под родными осинами), а потому, что нестерпимо захотелось выпить, после чего я сел за работу, а она легла под капельницу. И когда в Доме писателей я распутал, наконец, кто же там занимается воровством — председатель правления или директор Дома (а выяснилось, разумеется, что воруют оба), тащить оттуда было уже практически нечего, да и сам Дом подожгли. А в академическом поселке я оказался в поколении «детей», тогда как академики — наряду с прочими великими людьми — в своих детях отдыхают. Только что из-за меня — как когда-то из-за Добролюбова — развалился литературный журнал, но журнал этот умирал и без того, да и мне не двадцать пять. Прошлым летом в Коктебеле, за столиком, я развспоминался о том, какими идиотами были в массе мои университетские профессора, и какая-то разбитная девица из богатой семьи удивилась: неужели, мол, профессора всегда были идиотами? Точно такими же, как сейчас?.. И я вспомнил о том, что ее профессора — это мои приятели или вовсе ученики. А накануне, весной, академик Панченко попросил меня дать рекомендательное письмо нашему общему знакомцу, которому в США почему-то не присваивают звания «первого профессора». Хорошо, Александр Михайлович, ответил я. Раз уж вы сами даете ему рекомендательное письмо. Но заодно дайте и другое, в котором объясните, почему право давать такие рекомендации имею я.
