Последние известия и взбесили меня, и обрадовали. Обрадовали, потому что я понимал, что стоящий в стране бардак пора заканчивать. Взбесили, потому что этого бардака мне сразу же стало чертовски жаль. Отдельно беспокоила судьба Горбачева и Ельцина: я понимал, что если переворот осуществляется всерьез, то их обоих уже должны были ликвидировать. В некотором смятении я пешком через центр отправился в «Независимую газету», с которой уже сотрудничал.
На Горького стояли самого безобидного вида танкетки. Их облепляли довольно густые толпы. Имя Ельцина было у всех на устах, а главное, подразумевалось, что он жив. Ну а если жив, значит, переворот — на три дня. С такой уверенностью (все же не стопроцентной) я приплелся в редакцию.
Здесь царило паническое оживление. Какой-то долговязый юноша с радиостанции «Эхо Москвы» объяснял на пальцах дислокацию войск по всей стране. То и дело звонили и прибегали с сообщениями о том, что военные закрыли очередную газету. Я пребывал в некотором раздрае. С одной стороны, мне надо было решить личный вопрос, а именно обеспечить бесплатную — комплиментарную — подписку на «Независимую» с доставкой на дом. Мне отвечали, что я с ума сошел, потому что газету вот-вот прикроют. Я возражал, что Ельцин жив, а значит, весь переворот затянется лишь на три дня. С другой стороны, я рассуждал о том, что диктатура в принципе неизбежна и, более того, желательна, но что и диктатура бывает разная и именно от нас — от интеллигентов — зависит, окажется ли она с человеческим лицом или со свиным рылом. Мне предложили на всякий случай сформулировать эти мысли на бумаге, но я отказался, заметив, что это должен сделать главный редактор. Я связался по телефону с Питером, с газетой «Литератор», в которой вел постоянную рубрику, навел (как мы тут же, важничая, сформулировали) радиомост, но сообщать ни туда, ни оттуда было в общем-то нечего. Потолкавшись в редакции часов до трех и обнаружив, что просто-напросто мешаю и без того взбудораженным людям, я — опять-таки пешком (подагра началась позже) — пошел к будущему Белому дому. Там было неинтересно, и я отправился к себе на Тишинку. Вечер и ночь провел попеременно слушая «Свободу» и «Эхо Москвы».
В двенадцать утра двадцатого отправился в гости на Арбат — потолковать с умной приятельницей и ее еще более умным отцом-академиком. Телевизоры и приемники были, естественно, включены во всех комнатах, да и до Белого дома отсюда был километр. Услышав призыв, адресованный «физически крепким мужчинам», я польщенно встрепенулся и отправился на защиту свободы. На площади было уже людно, но все так же скучно. Поняв, что события если и произойдут, то произойдут ночью, я вернулся к отсутствовавшей Венециановне. С тем, чтобы к ночи выйти на героическую вигилию. Но уже часов в девять вечера полил дождь, а ни плаща, ни куртки, ни тем более зонта у меня не было. Из Ленинграда я выехал в страшную жару, да и в Москве стояла такая же. Не было даже кепки. Штурма Белого дома я не исключал, но почему-то не боялся, а вот перспектива провести ночь в одной рубашке под проливным дождем показалась мне чрезмерной. Так я не стал героическим защитником Белого дома.
Ночью мне позвонила из Питера политически активная возлюбленная. Таким образом, сняв трубку, как раз когда за окном прогремело несколько выстрелов, я лишился и гипотетической возможности соврать, будто участвую в обороне. Зря я, кстати, туда не пошел: мои московские друзья разбили палатку на площади, накушались водки и безмятежно проспали всю ночь — та же участь была наверняка уготована и мне. Так или иначе, с утра, поняв, что штурм не состоялся, а значит, переворот провалился, я на площадь опять-таки не пошел (хотя уже развиднелось), а отправился на вокзал, взял билет на дневной поезд и уехал в Питер. К одиннадцатичасовому прибытию демократическая революция в стране уже победила. Меня, правда, подстерегала еще одна опасность. За время моего отсутствия соседи по лестничной площадке заперли дверь в наш общий предбанничек на замок, и я дозвонился до них лишь с великим трудом и невероятным возмущением. Как это они посмели врезать замок, не оповестив непосредственно заинтересованных лиц?
— Понимаете, ваша мать на даче, а вас не было, и мы решили, что вас посадили, — смущенно оправдывалась заспанная соседка. Оказавшаяся, впрочем, единственной, кто включил меня в предполагаемый «черный список».
