На следующий день — и только благодаря августовской революции — я понял, как я любим. Проведать меня — чудом уцелевшего в московской буре — прибыли две бывшие жены, одна будущая и четыре разных времен возлюбленные. В промежутках между визитами я написал ироническую «Похвалу путчистам», которую напечатал в «Литераторе» и — с оказией заслав в Москву — в «Независимой». В статье давался дельный совет победоносному Ельцину взять на вооружение программу путчистов, но он к нему, к сожалению, не прислушался. В «Литераторе» — с недельным запозданием — появилось возмущенное письмо питерских писателей-демократов, под которым стояла и моя подпись. Я его, правда, не подписывал и даже не знал о существовании такого письма, но это уж — после «радиомоста» — подсуетился неглавный редактор «Литератора» покойный Валерий Прохватилов. Впрочем, впоследствии меня неоднократно (последний раз — в мае 1997 года) обвиняли на страницах печати в том, что в рядах питерских защитников свободы во главе с Собчаком меня тогда не было. И меня там действительно «не стояло» — я был в Москве, но меня, как показано выше, не стояло и на площади — во всяком случае, в роковую ночь. С какого-то времени я начал подозревать (а мои подозрения, подобно гамлетовским, всегда сбываются, даже с лихвою), что троих убиенных ликвидировали ельцинские молодчики (или, допустим, коржаковские) — уж больно репрезентативной оказалась выборка, как сказали бы мои подруги-социологини. Русский, татарин, еврей. Рабочий, коммерсант, поэт… Так в жизни не бывает.
После пережитого я решил во второй раз за лето отправиться в Коктебель. Мы с приятельницей договорились по дороге не пить, но наш рейс из Пулкова задержали на четыре часа, так что и это благое начинание — подобно замыслам путчистов — осталось нереализованным. Меня поселили в какой-то хибаре, а когда я превратил ее в хлев, переселили, вместо того чтобы прибраться в помещении, в другую хибару, потом — в третью…
Потом приехала будущая жена — и мы с ней поселились в четвертой. Хозяйка-матерщинница, именовавшая свою живность «пиздоптичками», «пиздоутками» и «пиздоплюшками», а основной коктебельский контингент не писателями, а «сосателями», искренне гордилась тем, что один из сосателей поселился у нее, и, гордясь, распространяла заведомо ложные слухи, будто я приехал по путевке, но, увидев и оценив, как у нее хорошо, предпочел «навеки поселиться». Это был последний «сосательский» сезон — то есть последний сезон, когда поездка в Коктебель была среднему члену Союза писателей по карману, — в дальнейшем туда стали наезжать только Черниченко с Приставкиным и Аллой Гербер в качестве Прекрасной Дамы. Ну и ваш покорный слуга, разумеется. Но дело не только в деньгах: это был последний сезон, когда сосатель в Коктебеле, водясь массовидно, пребывал, однако же, в почете. Друзья рассказывали мне, как тем сентябрем я расшумелся у кого-то в коктебельских гостях, а когда хозяин выскочил с огромной дворовой собакой, предъявил этой собаке писательский билет. И не был ни покусан, ни изгнан.
Осенью Венециановна засобиралась в Израиль, квартира кончилась, да я и сам уже был сыт московским житьем по горло.
Расхожая формула «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты» всегда казалась мне неточной, если не попросту ошибочной. В конце концов, дружеские союзы, как и любовные, заключаются на небесах. Значительно лучше, на мой взгляд, характеризуют человека его враги.
Здесь, правда, надо разобраться с самим понятием «враг». Человек, не любящий, не терпящий, даже ненавидящий вас, вовсе не обязательно является вашим врагом. «У меня нет врагов, только завистники», — бахвалился я в молодости, и в какой-то мере так оно и было. Для того чтобы признать человека своим врагом, он должен отвечать трем условиям. Во-первых, обладать большим, равным или, самое меньшее, сопоставимым весом в кругах, в которых вы оба вращаетесь. Во-вторых, он должен ненавидеть вас профессионально, то есть неотвратимо и неотступно вредить при малейшей возможности. И в-третьих: порой не скрывая ненависти, он, однако же, всегда должен стремиться действовать исподтишка — наносить конкретный вред и не давать поймать себя за руку.
Открытый враг — это уже не враг, а противник: слова никогда не расходятся у него с действиями. Заклятый враг тоже не совсем враг: во-первых, от него всегда знаешь, чего ожидать, а во-вторых, сами по себе отношения заклятой вражды близки к любовным. И когда тебе случается пережить заклятого врага, в душе возникает ощущение пустоты. Я лично не враг никому, потому что всегда действую в открытую, а своим заклятым врагом считал лишь одного человека — покойного питерского переводчика Ю. Б. Корнеева, хотя чувство ненависти — в том числе и тотальной ненависти — мне знакомо. Враги же у меня есть, хотя их и не так много, как кажется поначалу. Да и странно было бы, если бы их не оказалось.
