А тогда я откликнулся на Сережину «завязку» стихами (точнее, акростихом), в котором, наряду с прочим, расписывал его любовные подвиги в пьяном угаре:
Собственно акростих начинался сразу вслед за этими строками:
и так далее.
Любовные подвиги, описанные в стихотворении, были, разумеется, мифическими, хотя кое-кто из упомянутых дам и обиделся. Но вот, скажем, девочки из журнала «Правоведенье» (служа в котором Сережа и закрутил роман с ответственным секретарем — своей будущей женой Дженой) были настолько невинны, что, общаясь с Лавровым и видя, как он, архивный юноша, постоянно возится с лупой, называя ее, естественно, залупой, подарили ему на день рождения собственноручно изготовленный чехольчик с вышитой надписью «Саше для его залупы» — ко всеобщему восторгу, разумеется.
В перечне мифических Сережиных побед промелькнула у меня и строчка «Кто ключик к азадовской целке?» (А дальше следовало:
Константин Маркович Азадовский обратился ко мне за необходимыми разъяснениями.
— Странно, Костя, — сказал я ему, — что вы, всю жизнь занимаясь историей поэзии, так и не научились нормально реагировать на стихи, имеющие быть творимыми на вашем веку, можно сказать, у вас на глазах.
— Я нормально отношусь к вашим эпиграммам, Витя, — возразил он, — и про меня вы и впредь можете писать все что угодно. Но только не про Светика.
— А собственно говоря, почему?
— У Светика совершенно отсутствует чувство юмора.
(Что, кстати говоря, неверно.)
— Но если у нее совершенно отсутствует чувства юмора, то как она узнает себя в «азадовской целке»?
Здесь нам следовало рассмеяться или подраться. Костя предпочел прервать отношения, что создало нам обоим определенные сложности — ведь мы продолжали оставаться в одной компании и постоянно встречались хоть у того же Лаврова. Впрочем, мы таким образом лишь формализовали уже вполне наметившийся антагонизм: все раздражало меня в нем, а его, должно быть, во мне.
Азадовских арестовали поздней осенью 1980 года — Костю днем, в ходе обыска у него на квартире, а Свету — накануне вечером возле самого его дома. Операция (кто бы за ней на самом деле ни стоял) была спланирована, по-видимому, недурно, а вот проведена из рук вон плохо: к Свете, не слишком разборчивой в знакомствах и не брезговавшей частнопредпринимательской деятельностью (фарцовка и тому подобное), «подвели» некоего иностранца, возможно, осведомителя или даже штатного сотрудника. Кубинец, он при знакомстве со Светой выдал себя за испанца. На прощальной встрече в кафе на углу Невского и Восстания — метрах в полутораста от дома, где жил Костя с матерью и где, будучи формально у Кости не прописана, жила сама Света, «испанец» вручил ей какие-то лекарства с просьбой передать то ли родственникам, то ли знакомым. Были это, разумеется, наркотики, но Света, даже сообразив это, согласилась.
Далее она направилась к себе и к Косте домой — и была остановлена в проходном дворе в нескольких метрах от подъезда. Света сразу повела себя грамотно и находчиво: сперва попыталась избавиться от наркотиков, а когда ей это не удалось, принялась уверять инспекторов и дружинников (такова была снаряженная по ее и по Костину душу команда), будто живет в другом месте, идет к себе домой, а в проходном дворе оказалась, срезая дорогу. Оперативники явно поторопились — им следовало схватить ее самое раннее на лестнице перед квартирой — и таким образом утратили возможность ворваться «у нее на плечах» в квартиру к Азадовскому. Поэтому наутро, явившись к нему с ордером на обыск, они ставшим позднее стандартным способом подстраховались: если ничего криминального не найдем, то подложим наркотик. Что и было проделано. В пользу правдоподобия такой версии работал и «наркотический след», оставшийся в Костиной биографии после дела Славинского.
