О паролях. Уже в процессе последующей борьбы за Азадовского мужу одной из его главных заступниц задали по явно прослушивающемуся телефону вопрос: «А что, Зигрида купила себе, как собиралась, сумочку?» — «Про сумочку ничего не знаю, — ответил простодушный супруг, — а документы ушли дипломатической почтой…»
Правда, однажды, в 1990 году, со мной приключилась презанятная история. Жарким летним днем мы с Тоней часа полтора болтали по телефону — причем болтали бессмысленно, в основном, злословили и сплетничали. А в трубке постоянно слышался то писк, то треск, то какие-то щелчки. «Гэбисты кассету меняют», — предположила Тоня. «А мне подсказали способ определить, на прослушке телефон или нет, — ответил я. — Наберешь 06 — если короткие гудки, значит, на прослушке». — «Как интересно, — сказала Тоня. — Вот сейчас еще поговорим, а потом позвоню 06 и проверю».
И тут в нашей беседе прорезался третий голос: «Не вздумайте этого делать!», после чего нас разъединили — да так, что мы минут пять не могли прозвониться друг к другу. Впоследствии, когда мы пересказывали друзьям эту историю, никто не верил, но так оно и было на самом деле. А почему меня (или Тоню) держали в 1990 году на открытой прослушке, даже не догадываюсь.
В процессе борьбы за Азадовского ко мне прибежал запыхавшийся Лаврушка; даже по комнате он ходил петляя как заяц. «Гэбисты избили Гречишкина, когда он отправлял письмо (кассационную жалобу по делу Азадовского) в Москву. Письмо пошел отправить я, но меня схватили у почтового ящика и заломили обе руки» — такова была история. Я взял у Саши письмо, пошел через два дома на почту и преспокойно опустил в ящик. Куда сильнее я нервничал на той же почте и в те же дни, получая колоссальный по тогдашним временам перевод в восемь тысяч из издательства «Радуга»: вечером мне его отказались выдать, а велели прийти утром. Утром меня поджидали в помещении почты два милиционера. «Опасный перевод пришел!» — завидев меня, обратилась к ним директриса отделения. Мне отсчитали деньги, милиционеры проводили меня до выхода (а ведь могли, поди, тюкнуть сзади чем-нибудь тяжелым, мелькнуло у меня в голове, но все обошлось), я сделал небольшой крюк, купил на углу пакет картошки, чего уже неделю требовала у меня мать, и вернулся домой. С гэбистами я с тех пор, как осенью 1969 года они пришли по доносу конфисковывать револьвер, оказавшийся игрушечным, вообще не сталкивался. А уж в деле Азадовского — тем более.
История с револьвером довольно показательна.
Профукав аспирантуру, отвертевшись от офицерской службы в ГДР и не поехав по распределению учителем немецкого языка в село Подпорожье, я был по блату пристроен в какой-то морской НИИ. Правда, «блеснул» на вступительном испытании: нагло соврав, будто знаю голландский (и английский, которого тогда не знал тоже), с ходу перевел на приемлемом уровне с голландского какой-то текст. И вляпался — потому что именно переводчик с голландского нужен был институту. Целый месяц (а проработал я там ровно месяц) я как проклятый переводил тексты из журнала «Схип эн хавен», осваивая наряду с голландским (или, правильно, нидерландским) загадочную лексику — «остойчивость», «солнечная палуба» и тому подобное. Институт был дикий: все работали по восемь часов, практически не поднимаясь из-за стола, так же пришлось себя вести и мне. Когда я читал постороннюю литературу или анализировал в уме шахматные партии, меня на этом ловили и делали замечание. Поэтому я по восемь часов переводил с голландского. Что при моей «скорострельности» означало полтора печатных листа в день (при месячной норме выработки — два), поэтому я страшно уставал. И когда меня наконец уволили — и заплатили за месячную муку сто десять рублей, — оказался несказанно рад (если бы не сопутствующие треволнения).
Вечерами я пил в «Сайгоне», куда повидать меня заглядывали и недавние соученики. Особенно часто — уже ставший зятем академика Жирмунского Леня Аствацатуров: достигнутые мною в последний год академические успехи произвели на него сильное впечатление. «Ты губишь себя, ты зарываешь свой талант в землю!» — твердил он мне. Не без злорадства, конечно, но уж такой он человек. Однажды Леня выманил меня из «Сайгона», посулив «маленькую», но только у меня дома. Добавив эту «маленькую» к уже выпитому, я мгновенно вырубился. Леня отправился беседовать с моей матерью. «Я рассказал ей о том, как ты талантлив, как ты себя губишь, — пересказывал он мне потом на голубом глазу. — Она так плакала!»
И вот в ответ на очередное стенание о моей загубленной участи я сказал: «Да ладно, наплевать. Скоро все равно с собой покончу. Вот уже пистолет купил. — Вытащил пистолет и показал его Лене. — За тридцать пять рублей».
