Азадовский был на момент ареста кандидатом наук, заведующим кафедрой иностранных языков училища имени Мухиной, без пяти минут членом Союза писателей по секции художественного перевода. Людей такого — околономенклатурного — калибра органы тогда иначе, чем за крутую политику, не арестовывали, Костя же никакого отношения ни к правозащите, ни к прочим видам общественно-девиантной деятельности не имел. Много, поразительно много общался с иностранцами, но это, как говорится, еще не повод.
Правда, на дворе стояла поздняя осень 1980-го. Как утверждают сейчас тогдашние правозащитники, после ввода наших войск в Афганистан с неизбежно последовавшим за этим срывом разрядки органы решили с инакомыслящими отныне не церемониться. Это отчасти верно, но все же главной причиной «внутреннего похолодания» стало тогда завершение Московской Олимпиады. Я знаю или знал многих, кто норовил уехать из страны именно до Олимпиады, потому что после нее выпускать перестанут (ни подтвердить, ни опровергнуть это впоследствии не удалось: еврейской эмиграции действительно стало меньше, но не исключено, что основная масса желающих, поддавшись паническим настроениям, успела выехать до Олимпиады).
Кстати говоря, как неожиданно — и косвенно — выяснилось позднее, подумывали об отъезде и наши «наркодельцы»: на суде над Светой (который, в отличие от суда над Костей, был открытым) судья зачитал из дела: Лепилина Светлана Ивановна, 1946 года, еврейка… Еврейкой (тем более — паспортной) Света не была и быть не могла, а вот сменить национальность в паспорте в целях дальнейшей эмиграции — запросто: ее родная сестра директорствовала в родном Брянске в центральном магазине «Колбасы», то есть, как сказал бы Карл Маркс, обладала инструментом экономического принуждения для всего населения области, включая, разумеется, и паспортисток.
Конечно, ленинградские органы — это вам не столичные. Они изнывали от вынужденного безделья — отсюда и декадентщина вроде генерала Калугина с его литературным «Клубом-81». Как раз в те годы, на набережной Пряжки, напротив психбольницы, где восседают с удочками не полностью вменяемые рыбаки, завелся и вовсе сумасшедший ньюфаундленд, которого выгуливали без поводка. Этот пес напрыгивал сзади на рыболова, сталкивал его в зеленую от нечистот воду, а потом — в соответствии с собственным генетическим предназначением — вылавливал и вытаскивал на берег. Питерские органы вели себя в основном так же — и, скорее всего, по той же причине.
Практически одновременно с четой Азадовских арестовали и некоего Клейна, что бросило не лучший свет и на Костино дело. Археолога Клейна, чрезвычайно живо общавшегося с иностранцами, арестовали якобы за гомосексуализм, а филолога и переводчика Азадовского якобы за наркотики. Но все знали, что Клейн действительно гомосексуалист, и это придавало действиям органов определенную внятность.
Не знаю уж, хлопотал ли кто-нибудь за Клейна, как мы за Азадовского, или нет, но история с ним впоследствии произошла презанятная. В конце восьмидесятых — начале девяностых он опубликовал в супердемократическом тогда журнале «Нева» (главный редактор Борис Никольский стал на волне перестройки депутатом Верховного Совета СССР) серию разоблачительных статей — о нравах по ту и по эту сторону колючей проволоки. Категорически отрицая собственную принадлежность к «людям лунного света» и изображая себя в лагере суровым «угловым» с хорошими шансами на неофициальную должность «смотрящего». Врал, разумеется, про всё — и про тюрьму, и про волю, но с пеной у рта доказывал собственную правоту. «Гони ты этого гнойного пидера», — советовал я Боре Давыдову, завотделом публицистики журнала «Нева», но Боря, дем-идиот, на глазах превращавшийся в либерал-идиота, упрямо смотрел Клейну в рот. И досмотрелся: через пару лет, сориентировавшись в ситуации, Клейн представил в журнал апологию однополой любви, но тут уж иссяк либерализм у главного редактора.
Азадовский, как тут же рассказали мне общие друзья, в последние недели перед арестом очень нервничал и явно чего-то в этом роде опасался. Но в то же время бахвалился: я, мол, старательно «прочистил» и библиотеку, и архив, пусть ищут, все равно ничего не найдут. Вел себя странновато, хотя в каком-то смысле типично — сведя на вечеринке собкоров «Правды» и «Штерна» и дождавшись, пока первый заснет пьяным, уткнувшись мордой в унитаз, указал на него второму и громогласно заявил: вот подлинный образ партийной печати… В нашей тогдашней компании к возможному «стуку» относились параноидально: «запирали» на карандаш номер-набиратель личного телефона, чтобы с него не «писали» крамольных бесед, звонили условным звонком, в разговорах обменивались паролями. Но где иностранцы, там и стукачи, это было ясно по определению, — к чему же такая бравада?
