Назавтра, в семь утра, мать позвала меня к телефону. Опять-таки почему-то ничему не удивившись — нашло на нее, должно быть, временное затмение. Или просто радовалась тому, что сын, не поехав по распределению, все-таки устроился на работу, ходит к девяти на службу, рано встает…
— Простите, с вами говорят те, что побывали у вас накануне. Мы вчера забыли (!) спросить, где вы работаете.
— В ЦП КБ.
— Где-где?!
Странно это, конечно, звучало на слух, а главное, неожиданно.
— В Центральном проектно-конструкторском бюро Морского флота.
— Спасибо.
И капитан Хромченков повесил трубку.
В ЦП КБ я поступил по блату и на основе некоего джентльменского соглашения. Как молодого специалиста, не имеющего справки о свободном распределении и трудовой книжки, брать меня не имели права. Но взяли. Договорились, что, если возникнут какие-нибудь неприятности, я тут же подаю заявление об уходе, меня увольняют, выписав и выдав на руки трудовую книжку, — а это означает, что дальше я уже могу устроиться куда угодно. В те годы это было для уклоняющихся от обязательного распределения после вуза довольно распространенной практикой.
Через час после выхода на работу меня вывел в коридор начальник отдела. «Про вас звонили. Подавайте заявление об уходе». Что я безропотно и сделал. Еще через час в канцелярии у директора мне выдали трудовую книжку. Но вместо «уволен по собственному желанию» там значилось «уволен как молодой специалист, не представивший справку о свободном распределении». Такую трудовую книжку можно было спустить в унитаз или оставить для истории: на работу с нею устроиться было невозможно. Я прорвался на прием к директору, с которым, собственно, и существовал изначальный уговор.
— Так мы не договаривались.
Он выразительно воздел очи горе.
— Но поймите: такая запись противозаконна. Молодого специалиста вы по такой причине обязаны были не брать, но уволить его по ней вы не можете. Есть же КЗОТ!
Он воздел очи горе еще выразительней. А меж тем, я уверен, приказа уволить меня (или хотя бы рекомендацию) органы не давали: просто позвонили поинтересоваться, правду ли я сказал, а уж заодно сказали, откуда звонят. Директор же решил подстраховаться.
Теперь оставалось рассчитаться с «вероломным» Аствацатуровым. Но сначала — полностью изобличить его в предательстве. Мы с Беляком и Вензелем провели допрос странновато, хотя и с пристрастием, — сами пили, а допрашиваемому не давали. В результате этого ли, или по какой-нибудь другой причине он так и не раскололся. Но сам факт, что он простил — мне во всяком случае — этот малоприятный и малосимпатичный допрос, доказывает, что рыльце Лени было в пуху. Как мне представляется, узнав про «пистолет за тридцать пять рублей», он принялся рассказывать о нем всем и каждому, пожалуй, и в компании — и неизбежно вышел на какого-нибудь тайного осведомителя. Ну а непрофессиональная работа органов — это, как выразились бы их собственные пресс-службы, без комментариев.
В результате я в конце концов добился свободного распределения и, напившись в тот же день, в очередной раз погубил литературную карьеру, после чего пошел на службу на завод «Ленмашэлектробытприбор», где освобожденным профоргом был мой первый тесть. Уволили из ЦПКБ меня 1 ноября, свободное распределение я получил и скандал в Доме писателя устроил 19 декабря, на завод поступил 25 декабря: время тогда, в отличие от нынешнего, когда не успеваешь моргнуть, как пролетает неделя, было спрессовано плотно. Одно слово: застой.
«О «профессионализме» же органов свидетельствует еще одна история, происшедшая, правда, не со мной, а с Сергеем Гречишкиным. Подлинная — в отличие от избиения «по делу Азадовского», которое (избиение, а отчасти и само дело) все же представляется мне апокрифом.
Сережа служил тогда в Пушкинском доме младшим научным сотрудником — а старшим он так и не стал. И вот его пригласили на разговор в БАН. В библиотеку Академии наук. Если кто не знает, это пять минут ходьбы от Пушкинского дома. В кабинете Сережу встретил гэбист. Встретил — и принялся расспрашивать сначала об одном иностранце, потом о другом. Сережа аттестовал обоих наилучшим образом. Гэбист начал допытываться о Сережиных сослуживцах, и только тут Гречишкин додумался задать вопрос:
— А с какой стати вы меня, собственно говоря, расспрашиваете? Это что — допрос? беседа? вербовка?
Гэбист развел руками.
— Но вы же с нами давно сотрудничаете.
— Я? С вами?
— Поймите, Сергей Сергеевич, я тут человек новый, но ваш прошлый куратор оставил мне список добровольных сотрудников, и там значится ваша фамилия. Да вот, посмотрите сами.
И Сережиным глазам предстал список пушкинодомовских стукачей. Возможно, конечно, что половину составляли приписки вроде его собственной фамилии, но тем не менее.
— Это ошибка, — пролепетал мой друг.
— Ну, идите подумайте. Завтра я вас опять вызову.
