Через минуту я вспомнил, что этажом выше живут Гета с Камой, а в городе сейчас вроде только Гетина старушка-мать. Пара жила бедно, но в доме имелось на что позариться, да и грабили их уже раза три на моей памяти. Я выскочил на лестницу. Рабочие звонили в квартиру к режиссерам.
— А вы что ночами разгуливаете, а? Кто у вас начальник? — заорал я.
Ленгазовцы прыгнули в лифт и помчались вниз. Я вернулся к прерванной партии «до трехсот очков»…
В нашем штабе одна за другой составлялись и редактировались бумаги, скапливалась и складировалась информация, отдыхала за чашкой кофе рыскавшая без устали по городу, несмотря на столь же глубокую, как у Светы Крючковой, беременность, Зигрида Цехновицер. Только Яша Гордин действовал наособицу, используя тайные еврейские или, как ему думалось, литературные связи. Даже моя заскучавшая было на пенсии мать почувствовала себя вновь на важной политической службе.
Суд над Светой был открытым — и открыто бессмысленным. На суд над Костей не пустили уже никого, сославшись на то, что крошечный зал полон. Да и как ему было не быть полным, если дружинники, стоящие на входе, пропускали только своих людей, паролем которым служили специфическая внешность и какой-то особый кивок. Подсмотрев этот кивок, Гета Яновская — внешность которой тоже специфична, но в совершенно другом смысле, — изобразила его на входе и, о чудо, была пропущена. Более того: небрежно бросив: «А этот со мной!», она провела и мужа, внешне и вовсе похожего на меня, по крайней мере, пока я не растолстел окончательно.
Внешнее сходство с Гинкасом доставляло мне немало страданий. То и дело мне звонили в дверь (на Апраксине мы все жили без телефона), и какая-нибудь красотка, которой наверняка описали Гинкаса заранее, — безошибочно признавала его во мне и, как положено явившейся на смотрины актрисе, начинала книксен прямо с порога. «Кама живет этажом выше», — завистливо признавался я.
Наших знакомцев и приятелей, дела которых имели политическую подоплеку, сажали по надуманным поводам, но никогда — в связи с фальсификацией и подлогом со стороны самих органов. Скажем, Рогинского посадили якобы за то, что он подделал допуск в спецхран Публички. Допуск он не совсем подделал, и посадили его на самом деле, конечно, за другое — но сам факт, как говорится, имел место. И был гомосексуалистом Клейн, и спекулировал книгами (в том числе — и запрещенными книгами) Мейлах.
Костин же случай был по тем временам и по тогдашним нравам воистину уникален — ведь анашу ему действительно подбросили, а ничего, кроме анаши, так и не предъявили, да и предъявлять, судя по всему, не собирались! И я глубоко убежден в том, что пресловутый советский суд при всей своей сервильности разобрался бы со смехотворным обвинением и оправдал институтского завкафедрой, не предоставь сам Азадовский обвинению психологически неопровержимое доказательство собственной вины (вины, разумеется, мнимой).
В предварительном заключении Костя и Света сидели в разных корпусах знаменитых «Крестов». Костя — в общей камере (Света, понятно, тоже). К Косте подсадили «наседку», тут же предложившего ему — «как двоим единственным интеллигентам во всей камере» — заняться однополой любовью. Что Костя с ненаигранным негодованием отверг. Тогда «наседка» предложил ему воспользоваться услугами «тюремной почты» — и Костя попался как мальчик. Но ладно бы написал он Свете что-нибудь абстрактно-любовное… Увы. Текст письма (цитирую по памяти и в двойном пересказе) гласил: «Света! Покажи, пожалуйста, на следствии, что ту вещь, которую нашли у меня на третьей полке правого стеллажа (вот эта топография как раз условна), положила туда ты. Твой Костя».
Комментировать эту записку с моральной стороны я отказываюсь: двум нежно любящим друг друга людям, а теперь и многолетним супругам, я не судья. Но будь я советским судьей, подобная записка убедила бы меня в том, что у подсудимого рыльце в пушку. В конопляном пушку, в данном случае.
Весь многочасовой суд мы простояли на ногах за стеной, время от времени поднося к ней ухо в тщетной надежде что-нибудь услышать. По окончании, узнав приговор и получив от Геты с Камой подробный отчет, отправились большой компанией ужинать на Витебский вокзал. И тут же к нам подошел человек в штатском и попросил кого-нибудь стать понятыми, потому что «за соседним столиком сейчас пройдет личный обыск, а нам не надо, чтобы потом говорили, будто мы что-то подбросили». Опять-таки: так не бывает, но именно так оно и было. Разумеется, мы грубо отшили оперативника, а он в ответ пожелал нам чего-нибудь нехорошего.
