Подумав, Гречишкин отправился к директору Пушкинского дома и выложил ему все. Директор Бушмин (или Баскаков, я так и не научился их различать) посоветовал ему ни на что не соглашаться — сильно смелый совет по тогдашним временам, — а главное, никому ничего о случившемся не рассказывать.
Назавтра Сережу вызвали вновь. Гэбист явно охладел к нему.
— Конечно, это ваше право, и я ни на чем не могу настаивать: сотрудничество — дело добровольное. Но скажите: ради чего вы все рассказали Баскакову (или Бушмину). Он, конечно, тоже наш помощник, но такой болтливый…
В деле Азадовского с самого начала была какая-то странность, граничащая с абсурдом. КГБ несомненно приложил руку к этой истории, но было ли это продуманной операцией или всего лишь частной инициативой одного из штатных сотрудников, возможно, даже имеющей личную подоплеку? Азадовский, естественно, убежден в первом, я склонен был тогда уверовать скорее во второе — и остаюсь при прежнем мнении до сих пор. С первых же шагов — а я подключился к «борьбе за Азадовского» буквально в первый день — все выглядело на диво дико.
Компания, в которую мы оба входили, была безобидна даже по сравнению с сопредельными и периферийными. Там был самиздат, «эмнести», сборники «Память» и «Хроника текущих событий», — а у нас Костин «Филька» (Рильке), Лаврушкин (и гречишкинский) Андрей Белый, мои переводы и эпиграммы, резиновые перчатки, надев которые наш общий друг доктор Щеглов массировал (теперь почему-то говорят — массажировал) гениталии своих пациентов… Конечно, при малейшем нажиме могли бы всплыть какие-нибудь не совсем чистые делишки: но никакого нажима не было! Ни до ареста Азадовских, ни после…
Никого из нас ни разу не вызвали на допрос, да и самого Костю, что бы он ни утверждал потом, ни о чем, кроме пресловутых граммов анаши, не спрашивали. Достаточно было бы внедрить в нашу компанию одного стукача (а хоть один стукач в ней наверняка был) — и он доложил бы, что именно нас тревожит: не обвинят ли Костю в продаже некоего фотоархива на Запад, не поинтересуются ли судьбой вычищенных им из собственного дома в предвидении обыска печатных материалов, — но не произошло и этого. Никакой «натуры», никакого «компромата» не нашли, а значит, и не искали.
Борцов за Костю не поджидали никакие неприятности, напротив, отчаянно смелой супружеской паре Гинкас — Яновская именно в разгар хлопот по Костиному делу и начало, слава богу, фартить, причем по крупной: со спектаклями в Москве, подготовившими их триумфальное вселение в столицу. Все это разительно отличалось от того, что разыгрывалось — одновременно и параллельно — вокруг настоящих диссидентов или как бы диссидентов: Арсения Рогинского, Михаила Мейлаха, какого-то, не помню, как его звали, Репина… Да в самой элементарной истории, допустим, с засвеченным экземпляром «Архипелага ГУЛАГ» КГБ маниакально тянул одну ниточку за другой, производил профилактические «выемки», запутывал, шантажировал, склонял к сотрудничеству… Нас словно бы не замечали — а значит, замечать не хотели.
Штаб «борцов за Азадовского» расположился по адресу: Апраксин переулок, 19/21, где на втором этаже с соседями-матерщинниками жили мы с матерью, а прямо над ними — на третьем — Кама Гинкас с Гетой Яновской. (Через площадку от меня жила Светлана Крючкова, но она к этой истории отношения не имеет. Въехав в наш дом как раз перед арестом Азадовских, пришла через площадку познакомиться: «Я, Витя, наслышана о вас и о вашей маме…» Со всегдашней деликатной находчивостью я ответил: «Я вас тоже знаю… Видел по телевизору». И, поняв, что допустил некоторую оплошку, поспешил добавить: «Не хотите ли вина?» Света царским жестом указала на огромный живот, который я по первости ухитрился не заметить. «Я глубоко, — это слово она потянула и драматически подчеркнула, — беременна». — «Но вино-то хорошее», — не растерялся я, хотя выпить с нею мне довелось лишь долгое время спустя.) Я с ними дружил, особенно с Гетой (устные рецензии на спектакли Камы я излагал ей, а она уж потом пересказывала их мужу в отцензурованном виде), а они, в свою очередь, тесно дружили с Азадовским. Однажды я, кажется, спас супружеской чете режиссеров жизнь.
Дело было так. Мы с Колей Голем пили бормотуху и резались в «Эрудит» на небольшие деньги. Матч длился до тех пор, пока не кончалась бормотуха, а потом наступала пора расчетов и взаимных попреков. Впрочем, как правило, выигрывающий на радостях хмелел быстрее — и это уравнивало шансы. В десять вечера в дверь позвонили. Ленгаз. Я указал им в глубь коммунальной квартиры и в нетерпении вернулся к игре. «Ты понимаешь, что это грабители и убийцы? Ленгаз в десять часов не ходит», — зловещим шепотом спросил Коля.
— Увидят, что брать у нас нечего, и пойдут на другой этаж, — отмахнулся я.
— Мы все проверили и уходим, — доложили рабочие. Или «рабочие».
