Года три назад я рецензировал антологию стихов и прозы питерских евреев, изданную на израильские деньги (но на русском языке) в нашем городе. В концептуальном предисловии значилось: «Здесь представлено творчество людей, в той или иной степени считающих себя евреями…» «В той или иной степени считают себя евреями процентов девяносто питерских писателей, — отметил я в рецензии. — Ну ладно, восемьдесят».
Как раз в те дни забежала ко мне двадцатилетняя прехорошенькая шотландка (этакая муза «Сонетов к Марии Стюарт») и после долгого разговора о питерской поэзии, которою почему-то поручил ей заниматься ее долбаный дон не то в Эдинбурге, не то в Глазго, очаровательно раскрасневшись, спросила:
— Виктор Леонидович, а почему все петербургские поэты — евреи?
А ведь и действительно — почему?
Вопрос о происхождении российских евреев… Вынесем за скобки «хазарскую гипотезу», как по большому счету не имеющую отношения к делу. Идет ли речь о семитах или об «ожидовленных тюрках», наверное, не имеет значения. Даже с точки зрения человека верующего: кто сказал, будто «богоизбранничество» наследуется не через дух, а через кровь? И что «роды» и «колена» не носят чисто метафорического характера? Российские евреи «достались» России при разделе Польши и оказались в черте оседлости: вот все, что нужно знать в рамках данного разговора.
Если бы наш гипотетический марсианин раскрутил свой волшебный глобус на сто лет назад, он обнаружил бы массовое скопление евреев лишь на одной территории, правда, весьма обширной, — в черте оседлости. Несколько миллионов евреев, живущие на одной территории, говорящие на одном языке (идиш), придерживающиеся одной религии в двух ее разновидностях (традиционный иудаизм и хасидизм), обладающие единым самоуправлением (раввинат) и системой образования, передающие от отца к сыну наследственные профессии и ремесла (раввин, учитель, торговец, ростовщик, резчик, портной, мельник, музыкант и так далее), строго соблюдающие национально-религиозную «чистоту рядов», — никогда и нигде со времен разрушения второго Храма евреи не обладали такой, выражаясь современным языком, национально-культурной автономией, никогда и нигде так близко не подходили к национальной целостности — на правах не «особого» или «избранного», но рядового народа. Разумеется, притесняемого, но притесняли в XIX веке (и в первых двух третях XX-го) не одних только евреев.
По сравнению с положением дел в черте оседлости сегодняшний статус израильских евреев (притом, что Израиль обладает всеми атрибутами государственности и государственной независимости) представляется значительно менее органичным хотя бы в силу языковой, культурной и отчасти расовой розни. Другими словами, предпосылки для создания еврейского государства (или еврейской автономии) в черте оседлости сто лет назад были куда более благоприятными, чем в нынешней Палестине.
Правда, создать такое государство можно было бы только путем вооруженного восстания. Что, с известными поправками, и имело место, хотя сам этот факт с трудом поддается осознанию.
Решающие события разыгрались, разумеется, в 1917 году. В изнуренной и обескровленной годами войны империи вспыхнули одновременно две революции: социальная и антиимпериалистическая. Конечно, Россия не была, в отличие от главных союзников по Антанте, колониальной империей, но сепаратистский элемент был крайне силен, прежде всего, в Польше, в Финляндии, на Украине, в Закавказье и в Средней Азии. Во всех этих регионах свержение самодержавия воспринималось главным образом как обретение государственной независимости. В ходе гражданской войны и белым, и красным (а красным — и долгие годы по ее окончании), воюя друг с другом, приходилось одновременно сражаться с национал-сепаратистами.
