Какое место отводилось в этой борьбе евреям? Казалось бы, будучи притесняемым по конфессиональному признаку народом (и претерпев новые тяготы и унижения в ходе насильственных переселений, когда их сгоняли с оставляемых немцами территорий), евреи должны были — сами по себе или в союзе с другими народами — принять участие в национально-освободительном восстании, причем на одной из ведущих ролей.
Они же «оседлали» революцию социальную. Причем главную роль здесь сыграли не городские ассимилированные евреи (оказавшиеся в основном среди эсеров или меньшевиков либо в кругах аполитичной интеллигенции), а недавние жители местечек, составившие не иссякавший на протяжении двух десятилетий источник кадров ЧК и института комиссаров. Мелкобуржуазная масса местечкового еврейства образовала главный кадровый резерв социальной — пролетарской по самоназванию и целеполаганию — революции!
Внезапный соблазн насильственного и кровавого обрусения оказался непреодолим; одержимые комплексом любви-ненависти (в котором ненависть была ужасающе наглядна, а любовь — поверх ходульных лозунгов классового интернационального братства — просвечивала в самой по себе воле к обрусению), взвинчивающие себя как памятью о погромах, так и новыми кровавыми эксцессами уже в ходе самой гражданской войны, евреи, вырядившиеся большевиками (рука об руку с латышами, поляками, закавказцами, но ни в одной другой нации это не носило столь массового характера), творили чудовищные зверства, в которых идея национального возмездия была замаскирована лозунгом возмездия социального.
Если во всем этом и наличествовал элемент классовой революции — то только против собственного раввината. Еврейское национальное восстание, проходившее под прикрытием социальной революции, самым парадоксальным образом решало еврейский вопрос строго по Марксу: путем искоренения еврейского духа как такового. Происходил массовый отказ от еврейства, происходило, по сути дела, самоуничтожение народа еврейского — в том виде, в котором он существовал в черте оседлости, — и происходило оно в форме массового истребления народа русского…
Написав такое — осмелившись написать такое, — надо сделать паузу.
Тем более что именно здесь история еврейского народа — именно как народа — в России заканчивается. В годы гражданской войны еврейский народ в России самоуничтожился; остался еврейский этнический элемент, полностью обрусевший (или влившийся в новую историческую общность, именуемую советским народом) и в значительной мере — через смешанные браки — растворившийся; остались организованные по трайбалистскому принципу «кланы» и «мафия» в разных сферах деятельности; осталась (в значительной мере) психология загнанного и дискриминированного меньшинства; осталось взаимоузнавание; осталось практически безошибочное опознавание не выпячивающих своего еврейского происхождения людей именно как евреев со стороны других народов; осталась — хотя она и размыта — взаимовыручка слабых, — но самого еврейского народа не стало. В России живут сегодня (или выезжают из нее в другие страны) его потомки. Его обрусевшие потомки. Что не отменяет ни одного из вопросов, сформулированных выше, но переводит ответы на них в несколько иную плоскость.
Есть вопросы, честный ответ на которые психологически неприемлем. В таких случаях прибегают поэтому к двойному стандарту. «Странный народ евреи, — рассуждает один из персонажей у Василия Белова. — Утверждают, что Христа не было, а скажешь им, что он не был евреем, упрекают в антисемитизме». Пример, возможно, неточный, но мысль верная. С априорным негодованием отвергают евреи все исторические обвинения по адресу своих предков (от мифических, вроде умерщвления христианских младенцев, до совершенно очевидных и неопровержимых — хотя бы потому, что соответствующие злодеяния совершались на памяти у старшего поколения живущих ныне людей). И, в то же время, без устали перечисляют великие научные открытия, музыкальные и литературные произведения — и все прочее, чем евреи, в самооценке, облагодетельствовали человечество и конкретную страну обитания. В неожиданном ракурсе роднит евреев с самыми оголтелыми юдофобами назойливое стремление «угадывать» и «вычислять» процент еврейской крови у знаменитых людей — и там, где она есть, и там, где ее ни сном ни духом не было.
Не Нюрнбергские законы (эффективные только как инструмент государственного террора), но Нюрнбергский процесс дал, казалось бы, однозначный ответ на вопросы о личной, коллективной и общенациональной ответственности. Указав, в частности, что последняя представляет собой артефакт. Есть преступники, есть преступные группы и организации, но нет и не может быть преступных народов.
