В порядке автокомментария отмечу, что и «депутаты», и «бомбы», да и само понятие «Веймара», а на уровне личной жизни — «актриса», — появились на пару-тройку лет позже. Так же, как и «поголадыванье», предсказанное в опущенных здесь строфах. Политикой как таковой я интересовался всегда — но долгие годы мне было достаточно отозваться на случившееся или предчувствуемое событие стихотворением, — а стихотворение положить в ящик письменного стола. Превращать это в публицистику — в публ
Весной 1986 года, через несколько недель после сумгаитской резни, я прилетел в Ереван. Меня как одного из переводчиков классической армянской поэзии пригласили тамошние писатели. (Мне понравился — по чужим переводам — оказавшийся в итоге пустоватым Паруйр Севак, а главное, он был мертвым — и значит, не мог ни напоить коньяком, ни полезть в душу, — поэтому я согласился перевести его, а впоследствии перевел Чаренца, Сиаманто и несколько стихотворений Саят-Новы. Живым же представителям «братских литератур» я на предложение перевести их опусы отвечал так: ты как хочешь, чтобы я тебя перевел, — как у тебя написано или на Ленинскую премию? Если говорили: «Как у меня написано», я возражал: «Врешь!», а если соглашались на премию, радостно восклицал: «Выкуси!» Происходило это, правда, не с армянами, то есть — не у меня с армянами.) Армяне, и армянские поэты в том числе, люди церемонные и порой поразительно эрудированные. Беда с ними другая: чрезвычайно талантливый во многих отношениях армянский народ оказывается в поэзии, напротив, на диво бездарен — во всяком случае, неармянскому читателю не интересен. Взявшись переводить армянских классиков, я немало поломал голову над этой тайной и в конце концов пришел к выводу, гораздо более универсальному, чем тот, который искал.
Поэтически бесплоден, оказывается, национализм сам по себе — не как разовый выплеск чувств типа «О Русь моя! жена моя», но как постоянное — и главное — состояние души. Состояние народной души со всем ее коллективным бессознательным, если уж на то пошло. И лишнее доказательство тому — жалкие вирши, выливающиеся в последние годы из-под пера у русских поэтов патриотического направления, притом что многие из этих поэтов далеко не бездарны. Но патриотизм их профессионален: они произносят слово «Русь» — и плачут, — и им уже хорошо, а где поэту становится хорошо, там поэзия, строго говоря, и заканчивается.
Но если русская поэзия — или, допустим, грузинская — к профессиональному патриотизму не сводится, то армянский поэт — патриот и националист профессиональный, такова же и его армянская аудитория, им хорошо друг с другом, они говорят «Армения… Арцах… Арарат» — и плачут. Поэт Сиаманто, скажем, погибший во вторую — и главную — турецкую резню, всю недолгую жизнь с мазохистическим упоением воспевал мучительные казни, имевшие место в ходе первой, 1905 года.
