В первый же вечер я оказался в гостях у будущего президента Армении Левона Тер-Петросяна — в весьма скромной квартирке, ставшей, надо полагать, чуть спустя подпольным штабом комитета «Карабах». Жена будущего президента, работавшая на радио, взяла у меня интервью. («Я дал интервью армянскому радио», — смеясь, рассказывал я потом.) Сам Левон в ближайшие дни выкроил несколько часов на то, чтобы познакомить меня с Ереваном и Эчмиадзином. Мы много говорили — Карабах, Сумгаит, — но и помимо этого. Я пригласил Тер-Петросяна выступить в ленинградском Доме писателя в июне, когда он собирался в наш город по научным делам, не без труда уломал разрешить это выступление уже последние месяцы хрюкавшего на своем посту Чепурова, и оно состоялось. Левон приглашал меня в Ереван на январь 1989 года, но случилось землетрясение, произошел арест «карабахцев»… а потом Тер-Петросян оказался у власти. Обо мне он, должно быть, забыл, а я, естественно, не искал продолжения знакомства, лишь издали болея за знакомого руководителя полусуверенного государственного образования и за его дело, хотя порой и не соглашаясь с логикой и вектором избранной Тер-Петросяном стратегии.
(А годы были, повторюсь, для меня самые разгульные и романтические. Позвонив из Еревана подружке и узнав, что ее муж назавтра удаляется на ленинский субботник и у нее высвобождается несколько часов, я скомкал визит и ближайшим рейсом улетел в Питер, хотя именно в субботу Тер-Петросян собирался повезти меня к католикосу.)
Разумеется, многое зависело от отношения к карабахской проблеме и методам ее разрешения, сперва предлагавшимся, а потом и проводившимся в жизнь Тер-Петросяном, — а оно у меня неоднократно менялось. Весной 1988 года, вернувшись из Еревана, я написал статью «После Сумгаита» — вот она и стала моим первым опытом на поприще публицистики. Напечатать ее мне, однако, не удалось, хотя вовсю «ворожил» бывший завзятым армянофилом Дудин. Главный редактор «Невы» — уже демократ, но еще не депутат — Борис Никольский, порядочно поволынив со статьей, так и не решился ее обнародовать. И сегодня я благодарен за это осторожному провозвестнику гласности и одному из соавторов Закона о печати: статья была односторонней, предвзятой, разве что не оголтелой; Тер-Петросяна (и толпившихся у него за спиной радикалов, не склонных ни к логике, ни к рефлексии) в ней было больше, чем меня. Но, конечно, разговоры с сумгаитскими беженцами, страшный любительский видеофильм о резне (за его немногочисленными копиями охотился ереванский КГБ), решимость и, главное, фанатичная уверенность в правоте своего дела Тер-Петросяна и его друзей-интеллигентов — таких же интеллигентов, как я; — упомяну хотя бы Николая Геворкяна из ереванского древлехранилища, вскоре умершего и, возможно, поэтому за пределами Армении не известного, — все это производило, пожалуй, гипнотическое впечатление, подавляя способность к интеллектуальному и нравственному сопротивлению. Тем более, что спор с «карабахцами» на фоне Сумгаита и сразу же после него был бы кощунством, а не имея возможности спорить, ты поневоле проникаешься идеями собеседника. Главная мысль моей неопубликованной статьи заключалась в том, что Карабах необходимо передать Армении, — но не в устранение исторической несправедливости (по этому вопросу я все же со своими тогдашними ереванскими друзьями разошелся), а в качестве кары Азербайджану — и острастки остальным — за сумгаитскую резню. Разумеется, в этих рассуждениях я исходил из незыблемости и всемогущества союзного Центра, а саму резню рассматривал как Центром же и спровоцированную акцию устрашения.
(В этих рассуждениях не было на тот момент ничего фантастического. Достаточно вспомнить, что и страшное землетрясение, случившееся вскоре в Армении, многие всерьез считали акцией устрашения, осуществленной путем целенаправленного подземного ядерного взрыва.)
