После того как в Петербурге сгорел Дом писателей, а мэр «культурной столицы» и пальцем не шевельнул, чтобы подобрать для своих страстных приверженцев хоть какое-нибудь завалящее здание, я предложил коллегам два плана. Во-первых, собрать по десятке с носа четыре тысячи баксов и «сунуть» их Собчаку — мне возразили, что он такой мелочью побрезгует, а на деле просто пожалели денег, — Анатолий Александрович не брезговал вроде бы ничем. Второй прожект был куда хитроумней: как раз в те месяцы общество было озабочено и озадачено неким Договором о согласии, подписывать который питерским писателям, в их коллективной малости, никто, естественно, не предлагал. Но ваше дело не предложить, а наше — объявить на весь мир, что мы не собираемся подписывать договор, пока нам не предоставят здания… Этот план отвергли по демократическим соображениям — демократы были лютые: одно время свежеиспеченный представитель правления Михаил Чулаки ежевечерне звонил мне как раз в ту пору, когда по телевизору начинались «600 секунд» — и разговаривал ровно десять минут. Недавно я написал, что дефолт у него в голове произошел лет за десять до 17 августа 1998 года.
Мои политические прогнозы чаще всего сбываются. Как говорит мать моего друга про своего бывшего мужа: «Мой Абрам никогда не ошибается — он всегда предсказывает самое скверное». Пальцем в небо мне, впрочем, тоже случается попадать. Иногда (сравнительно редко) переоценив кого-нибудь из фигурантов политического процесса — Хасбулатова, там, или Скокова… Но, как правило, по другой причине: я, сказали бы шахматисты, указываю цепочку лучших ходов с обеих сторон и на основании этого варианта даю оценку позиции. А партнеры, они же противники, начинают «шлепать» на первом же полуходу, отвечают на ошибку ошибкой — и приходят к совершенно сюрреалистическим результатам. Скажем, весной 1998 года я (по просьбе газеты «Культура») написал статью «ПУТЧ», заглавное слово которой расшифровывалось как Политическое Убийство Теневиками Черномырдина. Статью напечатать побоялись, но дело не в этом. Моя оценка (в конечном счете подтвердившаяся) никак не подразумевала такой «игры на обратный мат», как августовская попытка вернуть Черномырдина во власть. А удайся эта попытка (что было вполне возможно), да еще окажись напечатана моя статья — вот и сел бы я в лужу. Осенью 1996-го я написал о том, что мы живем в последние годы, может быть, в последние месяцы НЭПа, и с трудом напечатанную (против публикации возражал такой политический провидец, как Александр Ципко) статью дружно подняли на смех. То есть экономику мыльного пузыря мои оппоненты задним числом признали, но собственную способность суждения при этом под сомнение не поставили. А вероятностный, вариативный прогноз я не даю, поскольку величина (непременного) поправочного коэффициента на глупость (не столько на коллективную, сколько на взаимную глупость) остается в каждом конкретном случае загадочной.
Иной вопрос, зачем я вообще этим занимаюсь, — с годами все меньше, но все же, все же… По инерции — так звучит едва ли не самый честный, едва ли не самый сокровенный ответ. Впрочем, мое сознание (как и любое другое) устроено по «матрешечному» принципу — и в другом умонастроении я называю другие резоны.
Общественная жизнь, гражданское общество, политическая ответственность гражданина и прочие слоганы того же ряда мало-помалу теряют актуальность, а главное — содержательность; черномырдинский застой — застой на развалинах — показал, с какой готовностью мы бездумно живем в ситуации «пока жареный петух не клюнул». При всем моем неприятии ныне бесславно закончившихся реформ я говорил в те годы: да нет, если бы удалось по-фаустовски продлить хотя бы это мгновенье, то и черт с ним… Но оно не продлеваемо в принципе: мы зависли над бездной, а земля осыпается и осыпается у нас под ногами. А мне отвечали — когда меня удостаивали ответом, — что это, мол, мы окапываемся…
Я не катастрофист. Напротив, мне представляется, что обществу, стране, народу присущи инерционная тяжесть, инерционная косность, инерционная — и спасительная — медлительность. Но понимаю я и другое: катастрофа впереди, более того — она неизбежна, и только после того, как она — в том или ином виде — разразится и закончится, только на самом дне пропасти уцелевшим — а уцелевшие непременно найдутся — удастся что-то начать. А сколько их будет и сколько у них на всех останется конечностей и мозгов — вот это я предсказать не берусь. Восклицая: «А король-то голый!» и вспоминая охранную грамоту отца Варлаама…
