В молодости я полусерьезно раздумывал над тем, не пойти ли мне «сдаться» в органы. Так, мол, и так, я известный, широко печатающийся поэт-переводчик, поэтому если меня пошлют на стажировку куда-нибудь в Западную Германию, то никого это не насторожит. И я смогу стать безупречным «почтовым ящиком» или чем-нибудь в этом роде — ведь «легенда» у меня редкостная и совершенно аутентичная. Остановило меня только то, что в порядке проверки мне наверняка предложили бы для начала постучать на своих, а молочного поросенка я не ем — совесть не позволяет.
Я сотрудничаю с «Днем литературы» — структурным подразделением газеты «Завтра». «Топорову с его репутацией терять все равно нечего», — написал по этому поводу некто Курицын, постоянно переходящий из одной газеты в другую и каждый раз полностью «обновляющий» в связи с этим собственные взгляды.
Передали мне однажды отзыв важного (на тот момент) кремлевского сановника, позднее запущенного в космос. «Я не понимаю Топорова, — звучало это примерно так. — Я чувствую, что он — наш: по образу мыслей, по стилистике, наконец, по крови. Почему же он не с нами, а с ними? Почему он против нас?»
Насчет «с ними» — это, конечно, перебор. У меня нет ни союзников, ни тем более начальников — ни в патриотической среде, ни в коммунистической, ни, если уж на то пошло, в профашистской, ни в какой бы то ни было другой. Нет, строго говоря, и единомышленников. Нет по элементарной, хотя, может быть, и своеобразной причине: я воспринимаю как неизбежное, а значит, и обязательное, то, что политикам и политическим публицистам левой ориентации представляется желательным и оптимальным. Газета «Завтра» обращается к «сочувственникам», к «заединщикам», она их воодушевляет, она их подбадривает, она, грубо говоря, выдает им «фронтовые сто грамм» для куражу — принял на грудь и — вперед! за Родину! за Сталина!.. Но поскольку решающий бросок все откладывается и откладывается, а «фронтовые сто грамм» выдают еженедельно, — пьют их уже не столько для смелости, сколько для аппетиту… Я стараюсь воздействовать на других читателей — и по-другому, — я трясу их за плечо и окатываю холодной водой, выводя из пьяного — демократически пьяного — сна. Что, говорю, скотина, вчера опять нажрался? Опять любил Ельцина, хотел Хакамаду, голосовал за Гайдара, да и на «Новый мир» по старой памяти подписался? Ну так рассольчику, потому что алкозельцер — фуфло! Да не огуречного — это премудрость книжная, — а капустного! Голова болит? А ты не лезь туда больше! Там водка паленая, что бы ни значилось на этикетке. «Явлинский», говоришь? Водка «Явлинский» в экспортном исполнении? А что ж ты на стенку лезешь, ежели в экспортном?.. Конечно, наслушавшись меня, иной похмелится «фронтовой соткой» — но тут уж ничего не поделаешь: нализался он все равно за другим столом.
Я всю жизнь прожил «в рынке». В специфическом рынке поэтического перевода, но тем не менее. Я был купцом, и у меня был товар. Вам не надо? И нам не надо, как говорит Никита Михалков. Я на собственной шкуре понял, что такое реальная независимость и как дорого приходится за нее платить. И даже заплатив положенное, и даже этой самой независимости добившись, осознаешь, сколько ты упустил, не захотев поступиться ею. Не захотев или не сумев (я в первую очередь органически не умею этого, поэтому и заслуга моя невелика), — в сухом остатке разницы не просматривается.
