Собственные мысли, собственные воззрения, а значит, и собственные высказывания мне не нравятся: это и отличает меня от «заединщиков». Другое дело, что мысли противоположные, искренние или нет, представляются мне пагубными. «Я хотел бы проголосовать за Явлинского, а вернее, я хотел бы жить в стране, в которой можно было бы проголосовать за Явлинского», — написал я однажды, лет пять назад. Но живу я в стране другой (и другой такой страны не знаю) — в которой за Явлинского (фамилию можно заменить) проголосовать нельзя будет никогда. Хуже того, и голосование здесь всегда окажется иллюзорным: наверху разберутся, а ты можешь разве что «выбрать сердцем» — или не выбрать. Сердцем-то я как раз выбирать отказываюсь. А происходящее там — в заоблачных высях, где парит ковер, под которым грызутся бульдоги, — воспринимаю именно что умом. Это не два зла схватились (большее с меньшим), не ворюги с кровопийцами (любой ворюга, защищая наворованное, рано или поздно превратится в кровопийцу), это дерутся злые бульдоги с бешеными. И даже если победят злые (на что стоит хотя бы поставить), бешеные успеют их так основательно покусать, что мы не почувствуем существенного различия. В Германии начала тридцатых выбор был не между национал-социалистами и коммунистами (не говоря уж о правящих социал-демократах), а между протофашизмом, который сулили и пытались навязать генералы, и гитлеризмом. Наш выбор — окончательно определившийся в октябре 1993 года — хаос или диктатура. И в этом смысле историческая вина Ельцина не в том, что он расстрелял парламент, а в том, что он расстрелял его зря. Не в том, что сверг Горбачева, а в том, что не сверг заодно Кравчука с Шушкевичем. Не в том, что призвал Гайдара, а в том, что поленился его потом ликвидировать. Не в том, что целовался с Клинтоном, а в том, что не догадался сберечь замаранное платье. Не в том, что разорил народ, а в том, что не дал ему взамен утраченной сытости ничего. Не в том, что так цепляется за власть, а в том, что цепляется за власть исключительно ради самой власти.
Питерский публицист, мой приятель, сильно потерявший в валютных заработках после дефолта, обратился тем не менее к единомышленникам с оптимистическим воззванием. Нам следует выйти на улицы и показать свое возмущение, но и свое единство, написал он и, гордясь написанным, подарил мне газетенку. Нам всем — дилерам и брокерам, программистам и репетиторам, труженицам модельного бизнеса… Стоп, Лева, перебил я, дочитав до этого места. Труженицы модельного бизнеса уже там, куда ты их зовешь, — на панели.
«Настоящего рынка у нас еще нет, — внушала мне пожилая активистка Демсоюза. — Настоящий рынок наступит, когда ты, Витя, снимешь с полки любимую книгу и пойдешь на угол — и продашь ее за ту цену, которую тебе предложат». Ей легче — сама она любит «лошадиные» детективы Дика Френсиса. А кому продам я, допустим, однотомник Буркхардта, да еще на немецком языке? «Цель нации вовсе не в суммарном счастье индивидуумов», — осторожно сказано у него.
Лишь однажды мое «выступление в печати принесло практический результат». В июне 1994-го я опубликовал в Москве памфлет «Рыба в Питере гниет с головы» — питерская «голова», естественно, разобиделась, пригрозив мне и газете судом — и вместе с тем пригласив газету «прислать настоящего корреспондента», с тем чтобы «показать ему настоящий Санкт-Петербург». Над приятелями из «Независимой» я с тех пор посмеиваюсь: зря не поехали. Зря упустили прием по первому разряду… Статью перепечатали три питерские газеты: в одной сняли главного редактора, другую закрыли, третья обанкротилась, похоже, без посторонней помощи. Но дело не в этом. В длинном перечне саркастических обвинений было и такое: слив три района города в один — Центральный, — Анатолий Собчак обнаружил, что высвобождается масса казенных зданий, и тут же запродал одно из них — детскую поликлинику Дзержинского района — иностранцам. Прочитав мою статью, он на всякий пожарный случай аннулировал эту сделку — детская поликлиника функционирует до сих пор.
