Роль критика я выбрал неожиданно для себя самого — и в основном чтобы закрыть в журнале эту позицию. Печатать свои стихи в рукописном журнале, одним из редакторов которого я являюсь, показалось мне моветоном. Критикой на филфаке не занимался никто, кроме отъявленных и неприкрытых стукачей, собиравшихся в аспирантуру по кафедре советской литературы, и это, конечно, была та еще критика. Правда, однажды Кривулин отправился в семинар критиков (которым руководил Ефим Эткинд) на конференции молодых литераторов Северо-Запада и получил от меня эпиграмму:
Впоследствии, когда я в сорок лет дебютировал в печати на поприще критики, друзья радостно переадресовали мне собственную эпиграмму.
Журнал читали, кое-что из него потихоньку копировали и отправляли в самиздат. Скандал возник, лишь когда его решили рассмотреть на кафедре советской литературы. Обвинили нас там не мудрствуя лукаво в антисоветчине (а меня, вдобавок, в попытке стравить между собой профессоров Макогоненко, который ругал нас мягко, и Плоткина, который крыл вовсю) и постановили изъять из точек, в которых он находился в открытом пользовании. С этим мы согласиться не могли и решили провести открытое обсуждение в студенческой аудитории. Случайно совпавшее по срокам с комсомольским собранием четвертого курса, в чем нас задним числом обвинили тоже. Тем более что зал у нас набился полон и комсомольское собрание мы действительно сорвали. Прямо с обсуждения, которое должен был вести я, перед самым началом, меня выдернули в деканат, где наряду с факультетским начальством присутствовал и представитель органов. Со мной за компанию на ковер отправился Бударагин, тогда как Новоселов остался вести обсуждение.
В деканате началось с того, что от журнала и от его редакторов открестился парторг Балахонов. В конце сороковых, рассказывали знающие люди, он был любимым учеником Реизова и при этом завзятым вольнодумцем. «Я возьму вас в аспирантуру, — обратился к нему этот хитрый лис, — если вы торжественно поклянетесь мне впредь никогда не говорить вслух того, что думаете на самом деле». Теперь Виктор Евгеньевич вспомнил давнишнюю клятву. Человек из органов (он так и не представился) главным образом пытался выявить связи между редакцией журнала и арестованными уже востфаковцами и истфаковцами, но этих связей просто-напросто не было: имена заговорщиков мы узнали, лишь когда прокатился шумок об аресте. Держались мы с Бударагиным бодро, чтобы не сказать нагло, да и стыдно было бы струсить друг у друга на глазах, утешала и мысль о том, что, пока нас прорабатывают, Новоселов проводит обсуждение журнала. Прорабатывая, нас пугали, но не слишком: слово «исключение» звучало постоянно, слово «арест» — применительно к нам — ни разу.
Проработка закончилась внезапно и конфузно. Оказывается, собравшиеся в деканате не сомневались в том, что им удалось сорвать, вызвав нас, обсуждение, когда же выяснилось, что оно идет полным ходом, нам, пугнув напоследок, велели убираться. Мы вернулись на обсуждение, были встречены аплодисментами, пересказали в свежих деталях разговор в деканате, провели резолюцию в поддержку журнала. Тем не менее назавтра его отовсюду изъяли — лишь один экземпляр двух номеров и полусобранный третий оставались на руках у Новоселова.
Однако история с журналом «Звенья» на этом, как то ни странно, и закончилась. Для моих соредакторов она не имела никаких последствий, для меня (после некоторых треволнений, о чем чуть дальше) — тоже; разве что исключила впоследствии возможность удачного распределения или хотя бы «свободного диплома». На удивление мало потрепыхались и поскандалили мы сами, но, конечно, издательский порыв наш был по своей природе чисто шестидесятническим, — да и на дворе стояли шестидесятые годы, — а вовсе не диссидентским: журнал нам хотелось издавать смелый, но разрешенный. А не разрешили — что ж, тем хуже для вас…
В августе 1968-го Бударагина (он учился на чешском отделении) с каникул забрали в армию и отправили в Прагу; а вернулся он оттуда год спустя не то чтобы другим человеком, но и не самим собой прежним определенно. По распределению он пошел на службу в Пушкинский дом, где служит и до сих пор; в последние годы выпустил за свой счет две книжечки стихов, немало удивив, в частности, меня: в студенческие годы никто и не догадывался о том, что он стихотворствует.
