Упрекнут — и правильно сделают. И ты поступишь правильно, надругавшись над оригиналом, потому что любой истинный (мифологический, как сказал Новалис) перевод — это надругательство (насилие), как, по Роману Якобсону, любой стих — это насилие над естественной речью.
Меры переводческого своеволия не бывает. Предел ему — крайне субъективен и индивидуален. Сложнее вопрос о легитимизации своеволия: почему Пушкину можно, а Пупкину нельзя?
Об этом мы долго говорили под стенограмму с замечательным московским переводчиком грузинской поэзии Владимиром Леоновичем и сошлись на том, что право имеет тот, кто его берет. Что, ставя перевод под «критический» удар внешней несхожестью с оригиналом и тем самым привлекая внимание к его внутренним — истинным или мнимым — достоинствам, мы рискуем — и получаем если не награду за риск, то как минимум самооправдание.
Наш разговор имел любопытное практическое продолжение. К печати его готовил по стенограмме Леонович, я ознакомился только с гранками. И с невыразимым ужасом обнаружил, что Леонович вольно интерпретирует не только стихи. В подготовленном к печати тексте я произносил фразы, которых не скажу и под пыткой, цитировал целыми строфами стихи, о существовании которых и не подозревал, буквально в каждом абзаце изрекал очевидные глупости, откровенно подставляясь под разящие удары оппонента. «Разговор злого дурака со злобным сумасшедшим» — так я квалифицировал «переведенную» Леоновичем стенограмму, причем роль дурака была отведена мне. Самое интересное, что спора-то у нас с ним как раз и не получилось, мы были сходных взглядов, — и всю эту чепуху он от моего имени нафантазировал, чтобы оживить публикацию. С большим трудом я остановил ее, хотя какой-то кошмарный фрагмент все же увидел свет не то в «Московском комсомольце», не то в полторанинской «Московской правде». Дезавуирую, господа, дезавуирую! Что, разумеется, никак не отменяет справедливости сказанного о переводе чуть выше.
Перевод бывает «мужским» и «женским» (независимо от пола переводимого автора и самого переводчика). «Мужской» — подхватывает оригинал, мнет, вертит, трясет, ведет в танце. «Женский» — подлаживается под оригинал, ловит и ждет малейшую ласку, старается угадать прихоти и желания. Все подлинно прекрасные переводы — «мужские». (Единственное исключение — «женский» перевод «Коринфской невесты» Гете, выполненный А. К. Толстым.)
Теоретики перевода — то есть критики, редакторы, составители и прочая издающая и обсуждающая братия — неизменно предпочитают «женские». Теоретику, в его слепоте, хочется обзавестись критериями, опорой, посохом, перильцами. Критерий у него один — формальное сходство с оригиналом. А сущностного сходства он оценить неспособен — и поэтому прекрасно обходится без такового. Тот же Эткинд, правда, когда-то говорил о «функциональной верности» оригиналу, но так и не научился применять на практике разработанную им самим категорию.
Цену теоретическим изысканиям на поприще перевода хорошо иллюстрирует такой пример. Профессор переводистики Ю. Д. Левин сурово осудил Ивана Козлова за употребленное тем в гениальном переводе «Не бил барабан перед смутным полком» имя Перуна («И с валу не грянул Перун вестовой»). Прошло десять лет, переводчик Ю. Д. Левин (по летам еще не в маразме) взялся за стихи Свифта — и, разумеется, в первом же переводе появился у него злосчастный Перун!
Работать с «теоретиком» порой бывало чрезвычайно забавно. Помню, готовили мы с покойным Ю. В. Захаровым (одним из учеников академика Алексеева) однотомник Джона Донна, так в конце концов и не изданный. Обсуждалось стихотворение о женском непостоянстве (сквозная тема у английских «метафизиков», а потом и у «кавалеров»).
Донн написал, что женщина подобна морю, в которое впадает великое множество рек. («Ключ, подходящий к множеству дверей» у Бродского — это перевернутая аллюзия). Я перевел «героический куплет» следующим образом:
В оригинале моему «Неману» соответствовала Волга. Захаров потребовал восстановить этот топоним: «Вам же, Виктор Леонидович, даже менять ничего не придется!» Я ответствовал, что лесбийский мотив в подлиннике отсутствует и привносить его я не хочу — Донн достаточно скабрезен и без того (по-английски все реки мужского пола — например, «батюшка Темз!»)
— Но ведь Волга — единственная русская река, о которой знал Донн, я отражу это в примечаниях, — настаивал редактор.
— А не лучше ли отразить в примечаниях произведенную мною функциональную замену?
— Нет, замены в примечаниях отражать не принято.
Поэтический перевод представлял собой искусство тоталитарного режима. И в таком качестве, понятно, не мог обойтись без наукообразной и марксистскозвучащей теории.
